Дева войны. Кровь и пепел - Наталья Павлищева

После того как увидела первую рожу на гребне стены, называть их татарами язык не поворачивается. Ордынцы, сброд, бандюганы, для которых ничего святого! Вперед гонят два чувства – жажда наживы и, что важнее, страх. Ну, с наживой все ясно, нажива много кого гнала вперед и заставляла совершать глупости и даже преступления. А вот со страхом похуже. Боятся умереть жуткой смертью от рук своих же и твердо знают, что именно это произойдет, если нарушат хоть одну заповедь своего гребаного Потрясателя Вселенной. Идиоты. Называть Вселенной кусок Евразии, а Потрясателем занюханного, вонючего пастуха, выбившегося в начальство!

Ну, ладно, пусть не занюханного, но вонючего уж точно. Чем он поставил на колени столько народов? Страхом. Причем сначала сделал это со своими соплеменниками. Это надо же, так запугать сородичей, чтоб тебя в ранг божества возвели и боялись больше смерти?!

Ладно, хватит ругать их Темуджина, надо подумать о себе, любимой. Что мы имеем?

Предупрежденная Рязань не просто не вняла голосу разума, но еще и поступила точно наоборот разумным советам. Не хотят спасаться – не надо. По ту сторону едва держащейся стены галдят татары (или ордынцы, чтоб их!), готовые ворваться в город и перебить всех. Из истории помню, что абсолютно всех в плен не брали (куда с собой пленных-то таскать?) и живых за спиной не оставляли, им мстители в тылу не нужны, проще вырезать.

Но я в это число «всех» ну совершенно не желаю попадать. И что делать?

Путей вырисовывалось три (кто бы сомневался, в таких-то условиях?): героически погибнуть на городской стене или не совсем героически, просто под ордынской саблей возле дома. Или заживо сгореть в самом доме, что все равно. Это что же получается, меня поневоле заставляют становиться героиней обороны Рязани? Как в том анекдоте, когда в ответ на последнее третье желание стать Героем джинн оставил выловившего бутылку мужика с одной гранатой против трех танков. Неужели нужно было тащить меня в такую древность, чтобы я смогла героически размозжить головы еще паре ордынцев (потому как на большее количество меня не хватит, ухлопают саму, как пить дать, ухлопают)?

Я оглянулась, вокруг сидели, лежали, стояли такие же, как я, простые люди с той разницей, что они ничего не ведали о компьютерах, представляли себе авиалайнеры в виде не слишком комфортных ковров-самолетов, а телевизоры – тарелочкой с яблочком… В остальном они ничем не отличались от моих московских знакомых.

Нет, я не права, отличались… Сейчас за каждым из них дома были немощные старики или малые дети. И каждый готов отдать свою жизнь, взяв как можно больше ордынских, чтобы не допустить в город тех, чьими усилиями содрогалась стена. И каждый понимал, что как бы ни старался, падения не миновать, Рязань будет взята и разорена. И пусть это не впервые, не единожды разоряли свои же русские князья, да и половцы каждый год набегали, просто на сей раз враг уж очень жестокий и страшный.

Я пыталась понять, что они сейчас чувствуют и чем мои чувства похожи на их… Неожиданно из закоулков памяти той прежней московской жизни сами собой выплыли строчки:

«С берез неслышен, невесом

Слетает желтый лист…»

Конечно, вспомнились далеко не все слова, но легко заменялись их простым «тра-ля», все равно начавшие прислушиваться рязанцы не понимали и половины из того, что пела чудаковатая боярышня… И пусть думают обо мне что угодно!

Через некоторое время я уже орала во весь голос все строчки, какие приходили на ум, вперемежку:

«… идем, друзья, идем

За все, чем жили мы вчера, за все, что завтра ждем!

И пусть же смерть в огне, в дыму бойца не устрашит,

И что положено кому, пусть каждый совершит!»

Песня военных лет двадцатого века оказалась удивительно актуальной в осажденной Рязани века тринадцатого. Почему-то подумалось, что настоящее искусство вечно.

Вокруг раздались одобрительные возгласы:

– А ведь верно поет…

– Чудная какая-то песня…

– Зато верная. Чего ее бояться, погибели? Больше одного раза никому не доводилось…

– Верно, все там будем…

– А кто боится-то? Хочется только (парень, видно, был новгородский, сказал «хоцца») вражин проклятых с собой побольше прихватить, чтобы не зря пропасть…

– Не, мыслю, не пропадем мы. Мы Рязанью, памятью людской останемся, а это лучше, чем Кащеем без смерти над златом чахнуть…

Ух ты! Сказал, как у Пушкина.

Я почти гордилась собой, тем, что сумела поднять боевой дух защитников Рязани и вселить в них уверенность, что не пропадут, словно они и без меня этого не знали. Конечно, знали, но ведь иногда нужно, чтобы вот такая дуреха сказала верное слово, и жить стало легче, вернее, легче показалась неминуемая завтрашняя гибель.

Внутри шевельнулась подленькая мыслишка: «Ну, теперь я выполнила свою кармическую задачу? Теперь можно в Козельск и домой?» Глупости, потому что несмотря на все мои вокальные упражнения татары из-под стен не убрались. Я в ловушке, в запертой мышеловке, и вытащат меня только вместе со всеми: за косу под татарский меч. Господи, ну должен же быть хоть какой-то выход?! Нельзя же вполне нормальную московскую барышню (да-да, я не из худших) вот так бросать в горнило средневековой войны под татарские стрелы и мечи. Где историческая справедливость?! Где какая-нибудь справедливость вообще?!

Во мне росла паника. Видно, это стало заметно, потому что вдруг подсел старый дружинник, бывший сотник Косырь, у него не было одного глаза и плохо разгибалась раненая когда-то рука. Увидев Косыря первый раз, я подумала: «Как у Субедея», но тут же обругала сама себя: Субедей убийца и враг, а Косырь наш и защитник.

– Ты, милая, может, домой сходила бы, своих проведала?

Это было спасительное предложение, я устала трястись как на вибростенде, устала бояться, и никакая я не героиня, чтоб спокойно смотреть смерти в глаза, сколько бы ни распевала патриотические песни времен Великой Отечественной. Главное, дед Косырь давал мне возможность не удрать, а красиво уйти, вроде как индульгенцию получала.

Поняв, что я готова по его совету просто ринуться вниз со стены и домой, дед сосредоточенно кивнул и добавил:

– К обеду каких харчей принесешь… До полудня не возвращайся, не надо…

И тут до меня дошло: стене столько не продержаться, она рухнет уже рано утром, потому что и в темноте продолжали работать камнеметы, их заправляли при свете больших костров. К обеду на стене будут только трупы защитников и татар, которых те успеют убить. Не завтрашний обед нужен Косырю, он отправлял меня подальше от штурма. Избавлял от ужаса крови и смерти, от явной гибели (вдруг дома удастся спрятаться?).

Но я пошла не потому, что хотела спрятаться, знала, что прятаться в Рязани будет некуда, а потому, что хотелось попрощаться.

Из Успенского собора доносились какие-то голоса. Я прислушалась: не слишком стройное, но пение! Подошла ближе ко входу. Действительно, в соборе собралась вся княжеская семья, стояла старая княгиня Агриппина – княгиня-мать, ее невестки, княжичи… В стороне я заметила и самого князя Юрия Игоревича. Они все молились.