Песня чудовищ - Анастасия Андрианова

– Но все видят, что мы с вами куда-то отошли.

– Мало ли для чего мужчина уединяется с красивой девушкой, – отшутился Ружан, сверкнув зубами.

Михле возмущённо дёрнулась, но с тем же успехом она могла пытаться вывернуть руку из железных оков.

Ружан отпустил её, когда остановился, и стал расстёгивать на себе одежду. Дойдя до рубашки, он резко рванул ткань, так, что золочёные пуговицы посыпались в снег.

– Смотрите, Михле. Вы видели такое?

Михле закрыла рот ладонью, когда поняла, что именно захотел показать Ружан. Его белую кожу от ключиц и ниже расчертили багровые язвы с чёрными краями, а от них расходились уродливые бурые разводы, словно чернильные кляксы, испортившие дорогую ткань.

– Вы слышали о таком, не правда ли?

Михле протянула было руку, но тут же одёрнула себя.

– Это… царская болезнь?

Она уже видела у Ружана красноватые отметины – там, в купальне и вчера, когда он лежал в домашней одежде. Но тогда они были совсем другими, безобидными, не страшнее комариных укусов. Неужели за ночь так разрослись и почернели?

– Верно. Царская болезнь. То же было и у моего отца. Он имел глупость связаться с колдовством – косвенно, через девоптицу, и это убило его. Я с трудом вызнал слухи через старых слуг. Сам отец утверждал, что девоптицы не колдуют, но здесь, видимо, вопрос в том, насколько далеко заходит общение с ними. У отца зашло дальше некуда.

– У вас это тоже от… птицы?

Ружан горько хохотнул и спешно запахнул одежду.

– Нет. Мои любовные предпочтения не настолько вычурны. Я воевал против Стрейвина – в тот день, когда на наши корабли наслали ледяные шторма. С тех пор моё тело выдаёт такие вещи… Да и разум мой, как говорят иные, вовсе не такой ясный, каким должен быть. Спросите слуг – каждый скажет, что старший царевич безумен, уже ходят шепотки, что я избавился от обоих братьев и сестры. И я не стану с ними спорить – как не стану спорить с царской болезнью. Она сожрёт меня, верно? То колдовство, что вошло в меня однажды, будет отравлять до тех пор, пока моему телу хватит сил противиться. Или есть способ приручить его? Есть же, Михле?

Он порывисто схватил Михле за локти и заглянул ей в лицо – жадно, болезненно, как человек, более всего жаждущий жить. Михле захлебнулась холодным воздухом и неуверенно закивала.

– Я всего лишь неопытная колдунья, господин. Но то, что я могу знать, говорит о том, что раз колдовство вошло в вас, то вам стоит его принять… Я не уверена, что это поможет вам исцелиться, но в Стрейвине говорят так: раз начал колдовать, то не отрекайся от силы. Пути назад нет.

Ружан выпустил её локти, почти оттолкнув Михле. Сунув руку в поясной мешок, он вновь достал яблоко – оно сверкнуло на солнце, словно кусочек янтаря.

– Вот и всё, что я надеялся от вас услышать, – прохрипел Ружан и вонзил зубы в яблоко. Брызнул сок, потёк по гладко выбритому подбородку, закапал на воротник. Михле всхлипнула и поняла, что у неё выступили слёзы.

– Что же вы делаете? Я ведь не говорила, что это пойдёт вам на пользу…

– Но уж точно не навредит.

Не успел Ружан произнести последнее слово, как всё его тело откинулось назад, будто от сильного удара. Что-то просвистело над самым ухом Михле, и снова Ружан дрогнул, в этот раз не устояв и упав на колени. На щеке у него прочертилась длинная алая рана. Он согнулся, выдохнул со стоном, и на снег полилась кровь. Ружан грузно завалился на бок, и только теперь Михле разглядела стрелы, торчащие у него из спины.

– На помощь! – закричала она, но сзади уже загрохотали копыта.

Лицо стало горячим от слёз, Михле склонилась над Ружаном, захлопала его по щекам.

– Ружан Радимович, вы меня слышите? Рагдай уже идёт, совсем скоро он будет…

Кончики платка елозили по окровавленному снегу, но алее стать уже не могли.