Дом за порогом. Время призраков - Диана Уинн Джонс

– Не могу же я застрять в таком виде на всю жизнь, – сказала Салли. – Иначе я чокнусь, как Дженкинс.

Ужас снова вспучился в ней. Прямо рядом с фамилией Дженкинс замаячила мысль, что говорить «на всю жизнь» – это глупо. Весьма вероятно, что Салли – призрак и жизнь ее уже кончена. Салли изо всех сил постаралась затолкать эту мысль куда-нибудь за фамилию Дженкинс с глаз долой, а мысль сопротивлялась и лезла на передний план. В пылу схватки Салли снова отбросило в сторону, сквозь густые кусты и обратно в сад, где от нее, кудахча, разбежались куры, а потом еще и крутануло к дому. Там она остановилась и оцепенело зависла в ветвях последней яблони. Во время поединка у нее появилась новая мысль.

– А вдруг, – сказала Салли, – я оставила записку… или где-то что-то записала… или вела дневник?

При этой мысли ее охватило неимоверное облегчение. Значит, где-то есть несколько строчек, которые все объясняют. Салли сомневалась, что ей хватило педантичности вести дневник, но где-то на задворках своего бурлящего прозрачного сознания обнаружила смутное-смутное предположение, что, возможно, она написала какую-то записку. А рядом с этим предположением нашлось и другое: если записка существует, она наверняка имеет отношение к Плану, о котором говорила Фенелла.

Когда Салли влетела в дом, он весь содрогнулся от ее волнения.

III

В кухне Шарт все-таки мыла посуду. Она стояла у раковины, с мученическим видом расставив грузные ноги циркулем, и медленно позвякивала толстыми белыми чашками. На ее лице во всю ширь застыла мина великомученицы.

– Сущее наказание, – проговорила Шарт, когда Салли зависла над кухонным столом в размышлениях, где искать записку. – Скучища смертная. Вот честное слово, вы могли бы и помогать мне иногда.

– Зато теперь ты меня понимаешь, – сказала Салли. – Хозяйство всегда было на мне.

Все бумаги, скорее всего, лежат в гостиной. Салли уже направилась туда, но тут сообразила, что, помимо Шарт, в кухне нет никого, кроме Оливера. Оливер спал на своем любимом месте – плюхнулся прямо посреди пола, раскинув три лапы, а четвертую, ту, на которой было только три пальца, приткнул возле кабаньей морды. Он храпел, будто небольшой мотоцикл, и время от времени весь судорожно подергивался.

– А значит, Шарт обращалась ко мне! – Салли замерла и зависла в дверях. – Шарт?! – окликнула она.

Шарт взгромоздила в раковину под струю воды стопку толстых тарелок и разразилась песней: «Любовь и бедность навсегда меня загнали в сети…» Как будто в кухне очутилась не на шутку занедужившая корова.

– Шарт! – закричала Салли.

– По мне, так бедность не беда… – завывала Шарт.

Оливер зашевелился.

Салли поняла, что кричать без толку, и двинулась в гостиную в тот самый миг, когда Фенелла закрыла туда дверь, чтобы не слышать пения Шарт. Салли прошмыгнула мимо Фенеллы, снова ощутив покалывание жизненного поля вокруг человеческого тела. Но Фенелла, похоже, ничего не почувствовала. Она отвернулась от Салли и уселась на корточки, будто гном, в старом кресле. Имоджин до сих пор валялась на диване. В комнате было жарко, пыльно и душно.

– Шли бы вы лучше на улицу, – с отвращением проговорила Салли. – Или хотя бы окно открыли.

В комнате был письменный стол, журнальный столик и книжный стеллаж, и все они были сплошь завалены бумагами. На всех бумагах красовались круги от чашек с кофе, а поверх лежал слой пыли. Салли достаточно было просто повисеть в воздухе рядом, чтобы понять, что бумаги не трогали месяцами. Значит, искать здесь нет смысла. На задворках сознания Салли пряталось сильное, пусть и смутное, подозрение, что, если записка есть, написана она совсем недавно. Салли подплыла посмотреть бумаги на пианино. Та же история. Пыль лежала ровным, непотревоженным слоем на всех журналах, на всех старых записях и даже на школьном табеле, хотя там слой был потоньше. За последнее полугодие, увидела Салли дату. «Ученица Имоджин Мелфорд». «А» по английскому… «А» почти по всем предметам, кроме математики. Все-таки Имоджин омерзительно способная, обиженно подумала Салли. И за изобразительное искусство тоже «А» – раньше такого не случалось. А по музыке только «В» – такого тоже раньше не случалось, и это неожиданно, учитывая призвание Имоджин. Внизу значилось: «Прекрасная работа на протяжении всего полугодия. Имоджин училась хорошо, но по-прежнему складывается впечатление, что она глубоко несчастна. Буду рада возможности обсудить будущее Имоджин с ее родителями. Классный руководитель».

– Да Имоджин вечно несчастная! – сказала Салли.

Бумаги на клавишах верхнего регистра побурели от времени в самом буквальном смысле. Там, конечно, ничего. Портрет – очень хороший – был поновее, но все равно слегка запылился. Вода в криво стоящей баночке на другом конце подернулась пленкой плесени.

Тут Салли обнаружила, что Имоджин повернула голову и смотрит на нее с дивана в упор. Глаза у Имоджин были огромные и удивительного темно-голубого цвета. Имоджин умела смотреть словно бы безо всякого выражения, но за этой пустотой сквозило что-то такое живое и пронзительное, что от взгляда Имоджин многие вздрагивали. Вот и Салли вздрогнула. Глаза Имоджин были, несомненно, глазами гения – и Салли помнила, что когда-то соглашалась в этом с Шарт.

– Имоджин! – с надеждой позвала Салли.

Но Имоджин, оказывается, смотрела сквозь Салли на картину.

– Особенно мне нравятся эти ежевичные кусты, – заявила она. – Побеги были именно такого густого красно-коричневого цвета, я бы сказала, мужественного. Они и вправду почти что мускулистые, жилистые уж точно, а шипы прямо как кошачьи когти.

– Мой автопортрет, – самодовольно произнесла Фенелла.

– Это не автопортрет. Ты же не сама его написала, – возразила Имоджин. – И ты на нем слишком коричневая. – Она вздохнула. – Пожалуй, мне стоит попробовать себя в стихосложении.

Огромная слеза набухла в уголке того темно-голубого глаза, что повыше, скатилась со щеки, словно с холма, и перевалила через нос.

– А теперь ты по какому поводу страдаешь? – поинтересовалась Фенелла.

– Из-за собственной полнейшей бездарности! – отвечала Имоджин. Из нижнего глаза тоже выкатилась слеза.

Имоджин страдала так часто, что Салли все про это знала и заскучала еще до того, как показалась вторая слеза. Никаких записок здесь нет. Искать надо в спальне. Салли порхнула к лестнице в дальнем конце комнаты, а Фенелла между тем сказала:

– Ну, не буду тебе мешать. Пойду украду себе чаю.

Салли была уже на середине лестницы, когда дверь под руками Фенеллы резко распахнулась. На одном уровне с лицом Фенеллы показалась огромная размытая башка Оливера.

– Оливер, вон отсюда! – скомандовала Имоджин, которая все так же лежала на диване, и на каждой щеке у нее поблескивало по слезе.