Ветры, ангелы и люди - Макс Фрай

– Господи, но почему?

Даже в глазах потемнело. Маркин не хотел, чтобы я знал, как ему хреново. Приехали. Интересно, а зачем я тогда вообще?

– Просто он слишком сильно тебя любил, – сказала Мэй. – То есть нет, не в «любил» дело. Меня он тоже любил, не вопрос. А тобой Маричек восхищался – ну, знаешь, как некоторые мальчишки восхищаются старшими братьями? И ужасно хотел быть в твоих глазах таким же, каким казался ему ты: сильным, храбрым, совершенно неотразимым. Таким, понимаешь, сверхчеловеком, которому плевать на все, кроме самого-самого главного. И уж это самое главное у него не отнимешь, потому что оно – чистый свет. И по сравнению с ним все остальное не имеет значения.

Сказал растерянно:

– Но таким был он сам, а не я. Куда мне!

И осекся, почувствовав, как по щеке катится очень горячая, постыдно мокрая капля. Самая настоящая слеза, ничего не попишешь, придется признать: я все-таки реву как дурак. Что, честно говоря, даже к лучшему, сколько можно терпеть.

– Значит, у нашего Марко все получилось, – примирительно сказала Мэй. – Он и правда казался тебе ровно таким, как хотел. Я всегда говорила ему, что это ужасная дурость, но теперь все равно очень рада. Одной победой, стало быть, больше. И если продолжать придерживаться версии о бессмертии душ – а в рамках иной парадигмы лично я сейчас просто не выживу, – наши аплодисменты ему совсем не повредят.

И действительно, несколько раз хлопнула в ладоши, молитвенно воздев к небу темное, сияющее лицо.

Буркнул сердито:

– Хрен ему, а не аплодисменты. Хватит с него и того, что довел меня все-таки до слез. Сверх-человека-то, заплевавшего все вокруг, кроме чистого света! Не каждому такое по силам.

– Не каждому, – серьезно согласилась Мэй. – Наш Марочкин – молодчина. Великий мастер доведения до ручки старых друзей, уникальный талант. И кстати, вот ресторан, о котором я говорила. Стоит где стоял, и даже название прежнее. Не ожидала! Будем надеяться, старый шеф-повар тоже на месте, здоров и благополучен, тогда мы можем рассчитывать на лучший в мире стейк, нежный, как вожделение, влажный, как страсть, кровавый, как сама жизнь, по цене, умеренной, как нравы местной мелкой буржуазии. То есть почти никакой.

Невольно усмехнулся:

– Всегда говорил: хочешь пробудить в Мэй поэта, просто дождись, пока проголодается, а потом покажи ей кусок мяса. Слушай, что она скажет, чавкая и урча, а потом представь, что все это было, к примеру, о Боге. И записывай скорописью, быстро-быстро, пока не забыл.

– Отличный метод, – согласилась Мэй. – На таких условиях я согласна быть поэтом практически круглосуточно. Даже с работы готова уйти, чтобы не отвлекаться на пустяки – при условии, что мясо будет за счет клуба любителей духовной поэзии.

– Это справедливо.

Так заболтались, стоя на пороге, что не заметили приближающегося неприятеля, твердо намеренного сокрушить их стройные ряды. Неприятеля можно было понять: так загородили проход, что даже призраку не протиснуться. А уж живому человеку из плоти и крови – подавно.

– И снова простите мою неловкость, – ласково сказал неприятель, вернее неприятельница, приобняв за плечи обоих друзей и раздвинув их легко, как гардины. Вышла на улицу и направилась к темно-синему автомобилю, ожидавшему ее на углу. Полы распахнутого белого пальто трепетали на ветру, как победоносное знамя.

Хотел вежливо ответить: «Ну что вы, на этот раз вина целиком наша» – или еще что-нибудь в таком роде. Но не смог произнести ни слова. Стоял и смотрел вслед красивой госпоже консулу, думал: «Боже мой, это который уже раз мы случайно столкнулись? Четвертый? Нет, пятый. Уже почти анекдот».

– Господи, какая невероятная женщина, – выдохнула Мэй. – Просто невозможно красивая. Слишком. Таких не бывает. Человеческая плоть, при всем уважении, просто не тот материал, из которого можно лепить подобные штуки… Погоди, а ты с ней, выходит, знаком? Она сказала «снова простите», и обращалась явно к тебе.

– Не знаком, к сожалению. Просто встречаю ее весь день абсолютно везде, начиная с кафе, где мы поутру говорили с Марьяной. Марьяна, кстати, утверждает, что эта женщина – консул какой-то неведомой страны. То есть со страной все наверняка в полном порядке, просто Марьяна до сих пор не прочитала табличку у входа в консульство, хотя ходит мимо каждый день – оно где-то в том районе, возле ее новой квартиры. И между прочим, в Black Мagic Caffee, где наша красотка в белом пальто при мне покупала конфеты, тоже знают, что она консул. И тоже не в курсе, какой страны… Слушай, а, кстати, на каком языке она говорила? Ты разобрала? У меня на этом месте весь день происходит короткое замыкание: смысл ее слов, вроде бы, понимаю, а язык определить не могу.

– Погоди, – удивилась Мэй, – а разве не просто по-русски?

– Да вроде бы, нет. Или… А знаешь, может, ты и права. Но откуда иностранный консул в Латвии знает русский язык? Ей по идее было положено вызубрить латышский,

– Ну мало ли. Бывают всякие полиглоты. Особенно среди ангелов, на которых твоя новая подружка похожа куда больше, чем на нормального человеческого человека. Что, впрочем, ей только в плюс… Пошли лучше жрать, сколько можно торчать на пороге? На нас уже смотрят с некоторым недоумением, и этих добрых людей можно понять. Еще немного, и нам попросту наваляют за то, что устроили тут сквозняк.

Позже, уже за столом, разрезая стейк, вспомнил:

– А, вот же. Марьяна еще говорила про флаг…

– Что за флаг? – промычала Мэй, о чьих отношениях с хорошо приготовленным мясом следовало слагать если не легенды, то хотя бы баллады. Вот героические или любовные – это, конечно, вопрос.

– Флаг над входом в консульство неопознанной летающей… в смысле, неизвестной, но скорее всего латиноамериканской страны, которую представляет наша Снежная королева в белом пальто.

– Для Снежной королевы у нее слишком теплые руки. Лично я ставлю на ангела. Ну и что там за флаг?

– В Марьяниной версии – какой-то диковинный. Зеленый с шахматными полями по углам. Ясно, что она перепутала, а все равно забав…

– Зеленый, с шахматами?!

Случилось небывалое. Мэй отложила в сторону вилку и нож, даже не подобравшись к середине сочного стейка.

– Послушай, – строго сказала она. – Ты придуриваешься, чтобы меня разыграть, или действительно не помнишь?

– Не помню – что?

– Доктор, у меня и правда провалы в памяти. То есть, у тебя. Это же флаг из Марочкиной тетрадки! Помнишь, был у него такой период, когда он забросил писанину и целыми днями рисовал? Флаги, гербы и прочую геральдику, потому что архитектура ему никак не давалась, пейзажи, люди и звери – тем более. Это у нас только ты и умел, но тебя еще надо было уговорить.

– Да не «уговорить»! Просто дождаться, пока я хоть что-то увижу.

Бросился в спор яростно, как в детстве, когда друзья приставали к нему с просьбой нарисовать очередную порцию картинок про волшебные страны и города. Сам хотел этого больше всего на свете, но мог далеко не всегда, потому что…