Vita Nostra - Марина и Сергей Дяченко

В переулке, ведущем со двора на Сакко и Ванцетти, пахло листвой и гнилью. Вода вчерашнего и позавчерашнего дождей стояла в глубоких лужах — листья бурой массой забили водосток. Сашка постояла, поставив лицо солнышку, возле телефона-автомата на углу.

Потом сняла трубку и набрала номер, сверяясь с визитной карточкой.

— Я слушаю, — сказал очень далекий мужской голос.

— Добрый день, — хрипло сказала Сашка. — Это я. Самохина.

— Привет, Саша. Что-то случилось?

— Еще нет. Но скоро случится.

— Ты меня пугаешь, — сказал Фарит Коженников.

— Стерх вам… еще ничего про меня не говорил?

В трубке помолчали.

— Стерх и не скажет, Саша, по крайней мере, до зачета… А что случилось?

Сашка помолчала, не зная, как объяснить.

— Саша? Вы меня слышите?

— Я провалю сессию, — сказала Сашка. — Я не сдам этого зачета ни с первого раза, ни со второго. Это все, конец.

Еще одна пауза.

— Откуда ты звонишь?

— С улицы. Из автомата. Дело в том, что у меня мама собирается рожать второго ребенка.

— Понимаю. Давай через полчаса — на улице перед институтом?

* * *

— Ей рожать — под зимнюю сессию.

— И что?

Они медленно шли по улице Сакко и Ванцетти. Мимо дворника, сгребающего листья, мимо девочки, выгуливающей таксу. Лепные украшения старинного особняка отсырели от дождей, бледные лица кариатид глядели бесстрастно и слепо.

Сашка не смотрела на Коженникова. Смотрела вперед и вверх, где среди редеющих крон проглядывало синее небо.

— Я хочу, чтобы… короче говоря, я хочу, чтобы она была здорова и ребенок тоже.

— Понятное желание. И?

Сашка остановилась. Обернулась. Увидела собственное отражение в темных стеклах его очков.

— Я хочу с вами договориться. Заплатить, чем смогу. Могу отработать сто упражнений за одну ночь. Могу… — она запнулась. — Могу все. Кроме этого… этих… «проб». Я физически не в состоянии. И психически. И никак. Хотите — можете мне руку отрубить…

— И зачем мне твоя рука?

— А зачем вам вообще все? — шепотом закричала Сашка. — Зачем вам этот институт? Зачем заставлять нас делать это… все это?! За что нам это, ну за что?!

Она заставила себя замолчать. Город Торпа жил медленно, картинно, кое-где поднимались дымы из каминных труб. Сизые и черные голуби топтались в луже, пили, запрокидывали головы, позволяя воде проскользнуть по горлу вниз. Капельки росы поблескивали на прижухлой траве бульвара.

Коженников стоял, чуть наклонив голову, Сашка видела два своих отражения в его темных, зеркальных очках.

— С вами совсем-совсем нельзя договориться? — спросила она почти шепотом. Губы онемели.

— Саш, — ответил он ей в тон, тоже тихо и почти по-приятельски. — В мире полным-полно сущностей, с которыми нельзя договориться. Но люди как-то живут, верно?

— Некоторые живут, — у Сашки окоченели пальцы ног в кроссовках. — Некоторые умирают.

— Это не про тебя, — сказал Коженников еще тише. — И не про твоих близких. Я знаю, что ты справишься. Нет таких причин, которые помешали бы тебе на «отлично» сдать сессию. Нет таких причин.

— Я не могу! — она помотала головой. — Я не могу сделать то, чего он от меня хочет!

Коженников снял очки. Он так редко это делал, что Сашка забыла, как выглядят его глаза — карие, обыкновенные, даже заурядные. С нормальными зрачками.

— Я однажды сказал, что никогда не потребую от тебя невозможного. И это правда. Но вспомни: все, что ты когда-либо для меня делала, было построено на преодолении — небольшом шаге за внутреннюю черту. Это было трудно. Но это было возможно, Саша. Возможно и теперь.

Сашка безнадежно покачала головой.

— Вспомни Костю, как он сдавал зимнюю сессию, — все так же тихо сказал Коженников. — Вспомни, он ведь отчаялся и опустил руки. Мог умереть и погубить многих. В то время как совершенно реально — возможно! — было сдать зачет и спастись. Выход был, и ты это доказала… Мне очень жаль, что Костя не в состоянии отплатить тебе за ту услугу. Он не поможет тебе сейчас — у него не хватит… впрочем, не важно.

— Скажите, — проговорила Сашка через силу. — Костина бабушка… Она ведь вам родственница? Вы ее знали? И как вы ее убили, скажите, пожалуйста? Сами? С чьей-то помощью?

Выражение глаз Коженникова не изменилось.

— С чего ты взяла, что я ее убил? Она была очень больна и почти не вставала. Средняя продолжительность жизни, Саша, достигает у нас шестидесяти семи лет. А семьдесят шесть — это счастливый случай.

— А если бы Костя сдал зачет?

— Люди смертны. Все.

Из подворотни вынырнул кот, светло-рыжий, почти розовый. Голуби одновременно ударили крыльями и поднялись, описали полукруг над улицей Сакко и Ванцетти и пропали за черепичными крышами.

— Мне очень жаль, что у вас с Костей все так плохо получилось, — сказал Коженников.

Сашка отвернулась. Разговор был окончен, Коженников мог что-то еще говорить, а мог молчать, но это не имело значения. Никакого.

— Послушай, — Коженников снова надел очки, поправил дужку указательным пальцем. — Мне кажется, я знаю, как тебе помочь.

— Как?!

— Прорвись за невозможное. Просто механически. Укради кошелек на базаре. Разбей окно голой рукой. Сделай что-нибудь такое, что кажется тебе невероятным. Это расшатает твою бетонную стабильность и поможет вырваться на новый уровень. Понимаешь?

— Вряд ли, — сказала Сашка.

* * *

Коженников сел за руль молочно-белого «Ниссана», махнул Сашке рукой и уехал. Она осталась стоять посреди улицы, глядя, как розовый кот лакает осеннюю воду из лужи. Миг — кот в ее глазах сделался изумрудным, а вода — карминово-красной; Сашка потерла лицо кулаками.

До базара было десять минут неспешного шага. Украсть кошелек?

Витрина хлебного магазина очень удобно располагалась на уровне Сашкиной груди. Ударить рукой? Что, что такого сделать, чтобы «переступить черту», перестать быть собой?!

А может быть, купить билет и уехать из Торпы. Навсегда.

Она побрела куда глаза глядят — но не к базару, а дальше от центра. Снова прошла мимо института; из полуподвальной кофейни выбрались, пошатываясь, две первокурсницы. Обе были пьяны вдребезги; держась друг за друга, они пересекли мостовую и скрылись в переулке. А что себе думают их родители, подумала Сашка. Неужели никто не интересуется судьбой детей, уехавших из дома на учебу в чужой город?

А что думает моя мама?