Пиар по-старорусски - Михаил Федоров

Подоспевшие ушкуйники отогнали киргизов, но в живых из обороняющихся остались немногие. Погибших похоронили тут же, на берегу Волги, насыпав над общей могилой курган – не по-христиански и не по-магометански, а по-степному. Лежали там и татары, и ушкуйники, и английский посланник сэр Джон Пендергаст, граф Голубая Шкурка, вместе со своим секретарём, погибшим от стрелы, когда помощь уже подходила к месту сечи…

Так и не вернулся Джон Пендергаст в Лондон из трудной и опасной поездки в Новоград, так и остался английский король без ответа – будет ли открыт для него короткий путь в Персию и Индию? А Война Алой и Белой розы тем временем развернулась во всю ширь, и стало ему не до этого.

В том месте, где Волга сближается с Доном, ушкуйное войско разделилось. Часть ушла на Дон, положив начало славному казачеству донскому, немало сделавшему для народа русского на поле брани. Другая часть спустилась по Волге до Астрахани, а потом, перейдя по Хвалынскому морю в реку Яик и поднявшись выше по течению, основала Яицкий городок, столицу казачества яицкого, славного азиатскими походами и великими бунтами. Третья часть пожелала остаться на Волге, разбойничая, а зачастую помогая и тем и другим.

Бывший московский дьячок, а впоследствии ушкуйный лекарь Пашка-Пуним остался на Дону и уже никогда не вернулся в Новоград. Участвовал во многих походах донцев, сильно не разбогател, но прожил долгую жизнь, с годами всё реже вспоминая оставшиеся у боярина Докуки деньги, а также зарытый им в пределах ушкуйной слободы ларчик с золотом, которое он заработал в бытность свою лекарем у боярина Аскольда. А клад этот так и пролежал в земле долго, очень долго, много сотен лет, пока поменявший русло Оскуй не вымыл его из земли талой водой. Разнесло монеты на многие вёрсты. Кое-что, доля малая, было найдено и отправлено в музей, а большая часть так и осталось на дне речном, занесённая песком да илом… Не все клады дожидаются своих кладоискателей.

Гриша Рваное Ухо прожил недолго. Он тоже пошёл вместе с теми, кто выбрал Дон. И там, на берегу тихого Дона, умер. Не в бою и не на плахе, а от старости. Что для ушкуйных паханов – большая редкость. Похоронили его на высоком берегу, а на могиле поставили крест из белого камня и посадили тополь и дуб. Крепок духом и телом был Гриша, как дуб, и высок умом да дерзостью, как тополь. Хорошую после себя память оставил Гриша. Много спустя рассказывали донцы о нём молодым казакам невероятные истории. И зачастую сложно было отделить правду от вымысла. Да и не надо…

Наутро Филипп проснулся с больной головой и жутким ознобом – путешествие в нижний мир даром не проходит! Даже не вышел к завтраку, велев принести еду в спальню. Да и аппетита никакого не было. Отослав слуг, велел привести Хитрого Песца – пусть у своих узнает, что там у Докуки творится. А то городских новостей не дождёшься. Даже если боярин и захворал, не станут же его люди тут же кричать об этом на весь Новоград!

Привёл Песца этот малец, Елпидифоров ученик. От его рыжины, казалось, даже светлее стало в тёмной спаленке – словно факел зашёл. Как его зовут – Малюта вроде? Отправил Малюту отсыпаться после бессонной ночи, а сам стал расспрашивать Песца:

– Что там про Докуку слышно – не окочурился ещё? Поспрошай своих.

Песец внимательно и как-то странно посмотрел на Филиппа. Очень ему не понравилось это его недомогание. Что-то здесь не так.

– Ну давай, чего медлишь? – настаивал Филипп.

И вдруг, ойкнув, соскочил с кровати и бегом ринулся к нужному чулану, моля всех богов, каких только знал – лишь бы успеть и не опозориться. Особенно перед дворней!

Песец нахмурился ещё сильнее. Это уж совсем ни в какие ворота не лезло. Не должно быть так, ну не должно! Сиртя плату взял, сделать всё обещал как надо. А тут вместо Докуки почему-то Филя недомогает… Ждать Филиппа пришлось долго. Наконец он явился, измученный, с лицом такого цвета, который бывает у молодых листьев капусты. Он тяжело дышал.

– Песец, спрашивай быстрее у своих, что деется? – с трудом выдавил из себя он. – А не то я умру, пожалуй…

Песец удобно уселся в кресле, закрыл глаза и привычно отправился к своим знакомым шаманам и духам – поинтересоваться, что там насчёт обещания сиртя?.. На этот раз отсутствовал самоед недолго. Видно было, как сидящее в кресле тело вдруг начало ёрзать по сиденью, потом бормотать слова на нездешнем языке и по тону было понятно, что слова эти оправдательные. В завершение всего голова Песца как-то резко и неестественно откинулась назад, словно кто-то или что-то сильно её толкнуло. Шаман издал короткий стон и почти сразу вернулся в тело. Во взгляде его светились недоумение и обида, а под глазом дивным перламутровым цветом наливался великолепный синяк. Видно, досталось ему от души… Увидев это, Филипп, несмотря на недуг, чуть не захлебнулся со смеху. Картина действительно была развесёлой: тщедушный всклокоченный шаман в облезлых одеждах из звериных шкур, с головы выстрижен клок волос, в глазах – обида, по-детски оттопыренные губы, а под глазом – большой свежий синяк, ещё не поменявший первоначальную перламутровость на тёмно-синий колер. Таким он станет только назавтра.

Тут Филиппа опять скрутила брюшная хвороба, и он во всю прыть убежал в нужник. Когда он вернулся, уже успокоившийся Песец, поглаживая синяк, сидел за столом и выкладывал из верёвочек какие-то узоры. Одни напоминали собак, другие рыб или птиц, третьи – оленей.

– Ну, выкладывай, что у тебя случилось? – спросил Филипп.

– Не у меня, а у нас, – ответил Песец, продолжая своё занятие.

– Хорошо, у нас, – покладисто ответил Филипп, – но всё равно рассказывай.

– Поспрашал я наших. Все недовольны. Говорят, приходили сиртя и сильно-сильно сердились. Говорят, что я их со снадобьем обманул, поэтому ничего с болезнью не получится. А потом мой наставник Мудрый Олень… Ну, эта…

Песец совсем сник и мямлил, словно нерадивый ученик, не выучивший урока.

– …эта… Ну, словом, посох у моего наставника был очень твёрдый, и он сначала сломал им мой посох, потом вот, – Песец указал на глаз, – а потом хотел мне голову пробить – говорит, я глупый и ничему не научился у него, если делаю такие глупые ошибки.

Песец чуть не плакал от обиды, и Филиппу даже стало немного жалко его: вызвали его, понимаешь, в чужую землю, потом научили пить водку, треснули головой об стену, выстригли клок волос, а в довершение он ещё получил посохом в глаз от своего же наставника. Вот непруха-то!

– Да почему, можешь объяснить? При чём тут снадобье?

– Говорил я тебе, Филя, надо мох с дуба брать. Пусть трёхлетний, пусть пятилетний, но обязательно с дуба! А твои слуги что притащили? Сиртя сказали, только половина была с дуба, а остальное: третья часть – с сосны, три шестых части – с кедра карельского, а одна шестая – вообще с осины! Вот позорище-то!

– Ты ври, да не завирайся. Может, баньку или овчарню мне и сложили из кедра или сосны – не знаю, я в породах дерева не разбираюсь. Но чтобы осина – этого просто быть не может. Не строят из осины домов, это даже я знаю.