Пламя и кровь. Кровь драконов - Джордж Мартин

Произошло это как нельзя более вовремя, ибо вести о мореплавательнице достигли наконец Королевской Гавани. Джейехерис, тут же разгадав, кто скрывается под именем Алис Вестхилл, послал к лорду Доннелу воронов с приказом взять оную женщину под стражу и доставить в Красный Замок. Но то ли вороны запоздали, то ли, как полагает кое-кто по сей день, Доннел Медлительный вновь промедлил. Опасаясь королевского гнева, он снарядил самые быстроходные свои корабли в погоню за Алис, но все они вернулись ни с чем: поди-ка догони в бескрайнем море «Летящего», когда он идет на всех парусах!

Тогда король задумал вылететь сам: быть может, Вермитор отыщет беглянку там, где не сумели найти корабли лорда Хайтауэра. Самая мысль об этом привела королеву в ужас. Даже дракону нужно иногда отдыхать, говорила она, а в Закатном море, судя по картам, нет ни одного островка, на который он мог бы сесть. Когда ее поддержали великий мейстер и септон Барт, Джейехерис нехотя отказался от своего замысла.

Тринадцатый день четвертого месяца 56 года выдался холодным и серым, с резким восточным ветром. Король, согласно придворным хроникам, завтракал с послом Железного банка, приехавшим получить очередной взнос в счет ссуды. Беседа у них сложилась не слишком мирно. Джейехерис, уверенный, что Элисса Фармен построила свой корабль в Браавосе, спрашивал, не Железный ли банк дал ей на это денег, и желал знать, известно ли банку что-нибудь о драконьих яйцах. Посол отрицал то и другое, не моргнув глазом.

Алисанна проводила утро с детьми. Дейенерис все-таки полюбила братика, хотя и жалела, что он не сестренка. Септон Барт находился в библиотеке, великий мейстер Бенифер – в воронятнике, лорд Корбрей – в восточных казармах городской стражи, Рего Драз принимал в своем доме близ Драконьего Логова молодую девицу нестрогого поведения.

Все они хорошо запомнили, что делали в тот миг, когда услышали рог. «Звук этот пронзил меня как ножом, – говорила впоследствии королева, – хотя я затруднилась бы сказать почему». Тревогу протрубил часовой на сторожевой башне у Черноводного залива, увидев вдали чьи-то черные крылья. Он подул в рог снова, когда черный летун приблизился, и в третий раз, когда хорошо разглядел дракона на сером ненастном небе.

Балерион вернулся в Королевскую Гавань.

Годы прошли с тех пор, как над городом видели Черный Ужас, и многие горожане перепугались, решив, что сам Мейегор Жестокий вернулся к ним с того света. Но на драконе, увы, сидел не покойный король, а умирающая принцесса.

Балерион, накрыв своей тенью весь Красный Замок, опустился во внутренний двор крепости Мейегора. Эйерея тут же соскользнула с его спины, но даже те, кто часто видел девочку при дворе, не сразу ее признали. Изорвавшаяся в лохмотья одежда едва прикрывала тело, волосы спутались, руки и ноги превратились в тонкие палочки. «Прошу вас… Я никогда…» – крикнув это рыцарям, оруженосцам и слугам, Эйерея лишилась чувств.

Сир Люкамор Стронг, несший караул на мосту через сухой ров вокруг крепости, подхватил ее на руки и понес к великому мейстеру. После он рассказывал, что чувствовал снедающий ее жар даже сквозь свой чешуйчатый панцирь. Глаза у нее налились кровью, а «внутри что-то шевелилось и дергалось». Рассказывал он, впрочем, недолго: на следующий день король вызвал его и приказал молчать.

За королем и королевой послали немедля, но Бенифер их к себе не пустил, сказав, что им не следует видеть Эйерею такой. У мейстерских покоев поставили часовых; впустили одного лишь септона Барта, чтобы тот дал последнее напутствие умирающей. Бенифер напоил больную маковым молоком и посадил в ледяную ванну, но больше ничем не мог ей помочь. Все, кто был в Красном Замке, молились за здравие Эйереи в септе, король с королевой несли бдение у дверей. Солнце зашло, и близился час нетопыря, когда Барт возвестил о кончине Эйереи Таргариен.

На рассвете принцессу, закутанную с головой в белый саван, возложили на погребальный костер. Великий мейстер, готовивший ее к погребению, сам выглядел полумертвым, как сказал лорд Редвин своим сыновьям. Было объявлено, что племянница короля умерла от горячки, и всех добрых подданных просили молиться о ней. После недолгого траура жизнь в Красном Замке пошла своим чередом, и об умершей больше не поминали.

К разгадке сей таинственной смерти мы не приблизились и теперь.

Великих мейстеров в Красном Замке сменилось около сорока. Их письма, счетные книги, воспоминания и придворные календари служат нам единственным путеводителем во мраке прошлого, но не все ученые мужи одинаково аккуратны. Если одни сообщают даже о том, что король ел на ужин и понравились ли ему эти блюда, то другие отделываются десятком записей в год. Бенифер в этом смысле числится среди наилучших: его письма и дневники подробно повествуют о том, что он делал и наблюдал при королях Мейегоре и Джейехерисе, однако в них не найдется ни единого слова о возвращении Балериона и о том, как умерла Эйерея. Септон Барт, к счастью, менее сдержан; к его запискам мы и обратимся сейчас.

«Я не сплю уже три ночи со смерти принцессы, – пишет он, – и не знаю, смогу ли уснуть в дальнейшем. Я всегда верил в милосердие Матери и справедливость Отца, но нет ни милосердия, ни справедливости в том, что приключилось с этим несчастным ребенком. Как могут боги быть столь слепы или столь равнодушны, что допускают подобное? Или во вселенной есть и другие боги, о которых говорят нам жрецы красного Рглора? Злые боги, которым наши короли и наши Семеро все равно что мухи?

Не знаю и не хочу знать. Если это делает меня невером, быть по сему. Мы с великим мейстером сговорились не рассказывать никому о том, что видели у него в покоях: ни королю, ни королеве, ни матери усопшей девочки, ни даже архимейстерам Цитадели. Но память не дает мне покоя, и я хочу записать всё здесь. Быть может, к тому времени, когда это найдут и прочтут, люди будут лучше понимать природу такого зла.

Мы сказали всем, что Эйерея умерла от горячки. Так оно и есть, но такой горячки я еще не видывал и надеюсь впредь не увидеть. Девочка сгорала заживо. Когда я положил ей руку на лоб, мне показалось, что меня облили кипящим маслом. От нее остались кожа да кости, но мы видели также и опухоли, как будто… Нет, не «как будто»: я пишу о том, что видел собственными глазами. В ней вздувалось и опадало нечто живое, искавшее выхода. Это причиняло несчастной такую боль, что даже маковое молоко помогало плохо. Мы сказали королю, что Эйерея ни слова не вымолвила, и скажем то же самое ее матери, но это неправда. Я молюсь о том, чтобы поскорей забыть о том, что шептали мне ее растрескавшиеся в кровь губы. Забыть, как молила она о смерти.

Всё врачебное искусство было бессильно против этой горячки, если можно назвать столь обычным именем ужас, который мы видели. Кожа больной потемнела и стала трескаться, напоминая, да помогут мне Семеро, поджаристую свиную корочку. Дым повалил изо рта, носа и нижних губ, да простится мне сия непристойность. Девочка к тому времени замолчала, но нечто внутри нее продолжало двигаться. Глаза спеклись и лопнули, как два яйца, которые слишком долго варились.

Я думал, что страшнее этого ничего быть не может, но худшее ждало меня впереди. Мы с великим мейстером погрузили бедное дитя в ванну со льдом. Думаю, от этого у нее сразу остановилось сердце… и хорошо, если так, ибо то, что было внутри, теперь полезло наружу.