Последний рассвет - Виктор Власов

Самураи, скинув клинки, встали на колени и опустили головы, молчали.

— Прости, Хадзиме! — зарыдал Мицухидэ, содрогаясь телом. — Мне ничего не остаётся… ничего!

Наконец, выхватив клинок, Мицухидэ с хриплым криком побежал на Ёсисаду. Парировав неловкий удар, Хадзиме оттолкнул нападавшего ногой. Стоял и глядел мерцающими глазами, будто не верил.

— Я приму тебя и прощу! — пообещал Хадзиме, и голос дрогнул.

Спрятав катану в ножны, он широко распахнул руки, ждал, когда же старый друг бросится к нему в объятия, и признается, что как прежде любит своего господина верной любовью слуги. На глазах Белого Тигра проступила влага, и в сердце словно вложили кусочек раскалённого угля.

На миг собравшись с духом, Мицухидэ процедил:

— Не я предатель, пойми! Я люблю Ямато, её собирает Ода… А предаёшь — ТЫ!

Вдалеке от кольца склонившихся самураев сверкнули залпом широкие чугунные жерла пушек, грохнуло гулко и сильно. В вечернее чёрное небо, застланное сизой пеленой, поднялись пороховые дымки. Резкие удары бухали один за другим, ядра, пролетавшие сквозь ряды сражающихся, сметали их, превращая в месиво из окровавленной плоти и рваных искорёженных доспехов.

Мицухидэ стремглав выскочил в образовавшуюся брешь. Выкинув катану, побежал. Хадзиме рванул за ним, не веря своим глазам. Ни один самурай, ни при каких обстоятельствах не расстанется с мечом! Это последнее бесчестие!

— Стой же! — голос утонул в шуме боя.

Множество воинов одновременно прицелилось в предателя из луков и спустило тетивы. Но не от стрелы суждено было погибнуть выдающемуся генералу: в этот момент, поскользнувшись на заледенелой крови, Мицухидэ упал на мёртвые тела, пополз по ним, точно змей. И как только поднялся, в спину врезалось копьё…

Мицухидэ захрипел, завалившись около воды среди мёртвых тел.

— Не-ет! — с невыразимой болью вскричал Хадзиме. Подбежав к любимому вассалу, упал на колени, громко зарыдал. Выдернув яри, посмотрел в лицо поверженного друга внимательно, с надеждой. Лицо Мицухидэ стало смертельно-бледным, в горестных морщинах, осунувшимся. Сёгун тихо придвинул обмякшее тело к себе.

— Лекаря, лекаря! — заорал он, брызгая слюной.

Голова вассала покоилась на коленях у Хадзиме.

— Прощаю тебя!.. Простил ведь! Зачем?..

Мицухидэ искривил губы в горькой усмешке:

— Я… — генерал закашлялся, выплюнув сгусток багряной крови. — Ушёл от войны… рад… вечный покой!

Билось последним торопливым стуком в агонии его искромсанное сердце. В темноте, грохочущей залпами мушкетов и пушек, мертвенно-бледно синело лицо Мицухидэ. Сердце млело, казалось, он плыл в жидком тумане, в предсмертной зыби по мрачной реке Сандзу. Глаза — воспалены, взгляд затравленный. Под слегка вывороченными нижними веками блестели, замерзая, хрусталинки — генерал не сдерживал слёз от боли, а Хадзиме — от жалости.

— Не уходи, слышишь! — потребовал сёгун, тормоша умирающего друга за плечи. — ПРИКАЗЫВАЮ!

Широко открытые глаза покосились на голос и не нашли того, кто говорил. Губы шевельнулись, беззвучно складывая какие-то слова. Хриплое дыхание становилось громче, прерывистее…

Рождённые на рассвете умирали до заката, рождённые вечером — до рассвета. Это вполне соответствовало буддийскому пониманию гармонии сущего, поэтому невольные свидетели из стана Оды, плохо знакомые с реалиями Эдо, были удивлены тем, что смерть обыкновенного вассала повергла его господина в пучину отчаяния. В конце концов, Мицухидэ был воином и находился на поле сражения, где каждое мгновение вёлся счёт павшим, где люди уходили в мир иной, теряя жизнь легко, будто осенний ветер срывал с ветвей листья. Горе Ёсисады Хадзиме настолько явно и сильно отражалось в его согбенной фигуре и на лице, что подоспевшим соратникам показалось, будто ранили самого императора; они почувствовали себя вдруг оглушёнными и подавленными, на волосок от поражения.

Немалое время прошло, прежде чем Хадзиме пришёл в себя. Словно после приступа болезни он опомнился внезапно, оглядев озадаченные, обеспокоенные лица хатамото. Поднял невесомое тело медленно, бережно, со своих коленей, и, двигаясь, точно слепой, опустил его на белое покрывало, которое появилось в руках у воинов словно ниоткуда. Не замечая войны, он отрешённо продолжал нашёптывать усопшему другу какие-то слова, но разве тот мог услышать?

Печаль Белого Тигра словно передалась его войску, оно заметно потеряло волю к победе, и, перейдя к обороне, засело за разрушенными бамбуковыми крепями и неровностями рельефа.

С вала грянул мощный мушкетный залп, в звёздное небо взвилась туча порохового дыма. Поскольку у ружей были примитивные фитильные запалы, на перезарядку даже у искусных стрелков уходило значительное время. Стрельба велась двумя шеренгами: пока в первой перезаряжали, вторая стреляла. На воинов Ёсисады обрушился непрерывный огонь. Ряды Белого Тигра дрогнули перед огневой мощью войска Оды. Множество убитых и раненых на земле, пороховой дым затянул их тела. В долине стлалась густая пелена.

— Белый Тигр застрял на берегу! — горлохватом кричали командиры. — Захватить!

— Резервный отряд, покинуть позиции! — скомандовал Токугава, отправив две тысячи гвардейцев из родни Имагавы вдоль берега. — Отрезать врагу пути к отступлению!

Севернее Ёсисады к укреплениям Тоёхаси рвался Хавасан. Смяв и опрокинув всадниками вражескую пехоту, расстреляв из луков конных мечников Токугавы и оставив сохэям нитирэн добивать их нагинатами, отважный генерал развивал успех. Но, заметив слева приближение многочисленных отрядов противника к реке, генерал Хавасан забеспокоился:

— Что там происходит? Где Накомото?

Несмотря на то, что уже не вдали, а гораздо ближе — на расстоянии броска — ясно виднелись крутые земляные стены крепости, и дорогу к ней, как ни странно, не тронул туман, Хавасан повернул туда, где засели остановившиеся полки Ёсисады. Пользуясь замешательством противника, хитроумные полевые командиры асигару Бадафусы, вооружённых аркебузами, луками и нагинатами, окружали отряды, направляющиеся на помощь Белому Тигру.

— Тайсё, что делать? — заголосили командиры. Судя по выражению лиц, опьянение первой победой миновало. — Пропадём!

— Отходим?!

— НЕТ! — рявкнул Хавасан, по-волчьи щерясь. — Никогда моя душа не будет спокойна, если бросим повелителя. Ударим в лоб и выберемся из кольца, чего бы нам это ни стоило.

С ликующим безумным кличем, генерал стегал коня, скача галопом на врага. Задыхаясь в испарениях, исходящих от мёртвых тел и стывшей крови, отчаянно повёл он за собою конных самураев, опустивших копья, напролом — навстречу пулям и стрелам вражьих асигару, на копья и мечи гвардейцев Имагавы. Непрерывно гремела пальба из мушкетов. Получив пулю, Хавасан не удержался в седле. К врагу прибежал только его конь. Пелена тумана скрыла тело генерала. В эйфории боя самураи Белого Тигра не сразу поняли, что лишились одного из генералов.