Драконий жемчуг - Наталья Колесова

— Ха На, что? Больно? Где болит, покажи! Испугалась? Все закончилось, успокойся.

Девушка всхлипнула, подняла заплаканное лицо. Простонала:

— Бабушка-а! Я же могла ее спасти!

* * *

Старая хэнё ушла в подводные дворцы Священного Хранителя.

Три дня к дому тянулся народ. Приходил, кланялся телу и внучке умершей, кланявшейся им в ответ, возжигал свечи. Угощали поминальной едой на дворе — в крохотном доме и от них троих (Ха На, меняющаяся плакальщица и Сон Ён) было тесно. Двор тоже не вмещал пришедших, молчаливые посетители терпеливо ожидали очереди за каменной оградой. Их было много: казалось, все побережье пришло проститься с Морской Ведьмой. Соседки только и успевали поворачиваться, накрывая поминальные столы. За угощением сидели не только живые: традиционно оповещенные в первый день о смерти хэнё местные духи тоже заглядывали на дармовую кормежку. Сон Ёну даже пришлось разок усмирять и прогонять квисинов, неуместно развеселившихся и сцепившихся за лакомый кусочек. Пусть видят их лишь он и старая шаманка, порядок должен соблюдаться и в тонком мире!

Он улыбнулся рассиявшей навстречу ему в беззубой улыбке Ко Юн Хва, кивнул ее полупрозрачным родителям: вот что следует разрешить сразу после похорон!

И переключился на дела живых.

Коснулся плеча отца, уже который час сидевшего во дворе.

— Идите отдохните, вернетесь попозже к похоронам…

Министр Ким — и ведь теперь воистину министр! — отмахнулся с ворчливым:

— Я прекрасно себя чувствую! Лучше заставь девочку перекусить что-нибудь, а еще лучше — вздремнуть. Трое суток на ногах уже, а она у тебя вон какая кроха!

Сон Ён смущенно улыбнулся, оценив невольное (или вполне умышленное?) «у тебя». Но улыбка растаяла, когда он вернулся в дом. Бледностью Ха На могла поспорить с духами, столующимися во дворе, а ее рука, поправляющая в гробу монеты и рабочие ножи, которые пригодятся хэнё в ином мире, была худой, точно птичья лапка.

— Иди перекуси, — сказал Сон Ён осипшей плакальщице. Предлагать Ха На не стал — внучка соблюдала положенный трехдневный траур. Сел рядом и похлопал себя по плечу. — Отдохни немножко.

Девушка непонимающе глянула сухими запавшими глазами: слезы кончились день назад, а вот горе — нет. Качнула головой и отвернулась. Сон Ён молча сгреб ее за плечи, притянул к себе. Зашипел, когда та начала вырываться — сил-то, как у той же птички!

— Хочешь, чтобы и тебя понесли следом на чхильсонпхан?^[50] Вздремни, пока тебя никто не видит, кроме меня и бабушки. А мы с ней совершенно не против.

Ха На перестала вырываться. Спросила жалобно, как ребенок:

— Ты ведь ее видишь, да?! А я не могу! Как она выглядит?

— Прекрасно. Но она всегда была тебя краше, ты же знаешь… М-м-м? Ха На?

Та уже спала, часто, коротко вздыхая и вздрагивая. Сон Ён бережно поправил и прижал щекой соскальзывающую с его плеча голову девушки. Улыбнулся духу старой хэнё, одобрительно кивавшей ему от собственного изголовья. Та все эти дни придирчиво наблюдала за угощением, за речами и поклонами приходящих, выдавая ядовитые комментарии или характеристики — иногда ему даже приходилось спешно выходить из дому, чтобы не фыркнуть или не рассмеяться в голос. Не поймут! Разве что шаманка могла разделить с ним его веселье, но и та печалилась, что через сорок девять дней ее покинет не только тело, но и душа старой подруги. Ничего… когда-нибудь он расскажет и посмеется вместе с Ха На.

— Вы же знаете, что я позабочусь о вашей внучке?

Старуха мелко закашлялась-засмеялась и погрозила пальцем. Он не слышал слов, но без труда угадал по шевелению губ: «Попробовал бы ты иначе!»

Вернувшаяся плакальщица заглянула за белую ширму, отгораживающую гроб. Нахмурилась, увидев задремавшую внучку. Но, когда Сон Ён погрозил ей, как незадолго до того старая хэнё, понятливо кивнула и, усевшись за ширмой, повела свою поминальную песню негромко и монотонно. Чтобы спящую не потревожить.

Пусть проснувшаяся Ха На искренне сердилась на него (усыпил! не разбудил!), но зато к началу похорон уже больше походила на живого человека — а то немудрено перепутать, кого именно хоронить нужно.

У входа накрыли поминальный столик. Глава деревни (по странным обычаям острова, это была женщина) произнесла краткую напутственную речь: «Земля и Небо, примите Ю На, уходящую в последний путь. Желаем ей счастья в новом мире». Разбросала по сторонам часть еды для местных духов. Сон Ён старался не слишком таращиться на них, жестоко дерущихся за каждый кусочек редкой поминальной пищи. Он и не знал, насколько голодны бывают квисины… Духов подкормили и по дороге на кладбище — бросили в море кашу, собранную с трех чашек, стоявших у изголовья покойницы и предназначенных для умершей и пришедших за ней духов Земли и Неба.

Чтобы душа мирно улетела на Небеса, нужно, чтобы у покойного не осталось долгов на земле. Поэтому, перед тем как опустить гроб в могилу, деревенская староста спросила: «Нет ли долгов у покойной, обид, пока ее не похоронили?» Известно, что дети или родные должны взять выплату на себя и сказать об этом всем присутствующим. В противном случае душа останется на земле и будет мучить своих потомков до седьмого колена неудачами и несчастиями, болезнями, ранними смертями — вплоть до прекращения рода. Пока Небо не решит, что долг погашен сполна.

По счастью, никаких долгов у старой хэнё не осталось. Под непрекращавшиеся похоронные песни и причитания плакальщиц внучка бросила три горсти земли в могилу и отступила, чтобы другие могли сделать то же самое.

На кладбище же сожгли и любимые вещи, и одежду покойницы, чтобы те тоже могли попасть на Небеса вместе с поднимавшимся дымом. Костер горел недолго: велико ли имущество ноби!

Отец со слугами вернулся к себе — не захотел перебираться в покои, предоставленные ставшим внезапно очень угодливым чиновником Ли. Сон Ён остался. Женщины убирали дом и двор, мыли посуду. Поглядывали на него с любопытством, но, обычно такие шумные и бесцеремонные, с вопросами и комментариями не приставали. Робели. Уходя, еще и попрощались пусть торопливыми, но глубокими поклонами.

Дождавшись наконец, пока все разойдутся, Ха На тут же легла, свернувшись клубком. Сон Ён сидел на террасе, глядел в раздвинутые двери на ее осунувшееся, безучастное лицо — слезы бывают и такими. Сухими. Не пытался ни разговаривать, ни утешать. Просто смотрел, пока девушка не уснула.

Откинулся на стену дома, уставившись в чистейшее многозвездное небо. Спи, маленькая хэнё. Спи. Горюй, если это требуется твоей душе; плачь, если хочешь, но только всегда помни, что ты не одинока. У тебя есть и буду я. Никакие господа, лихие люди, злые вонгви не потревожат твой сон и покой…