Колдуны и министры - Юлия Латынина

– Не знаю. Назначают как-то. Эй, – подскочил он тут же, – это не то, что вы думаете! Председатель ООН – это не наследственная должность.

Тут же Бьернссон понял, что сморозил глупость, потому что титул императора, теоретически, передавался не по наследству, а самому достойнейшему. Достойнейшего усыновляли. И, конечно, кто осмеливался протестовать, если достойнейшим оказывался сын государя?

– ООН, – жалобно сказал Бьернссон, – это не государство, а собрание суверенных государств, которые входят в ООН добровольно и чьи главы избираются народом.

Шаваш пошевелился, глаза его засветились в темноте по-кошачьи. И при свете этих глаз Бьернссон сообразил две вещи: Первая – согласно официальной идеологии империи, все провинции входят в нее добровольно. Вторая – принцип выборности в империи весьма приветствуют. Крестьяне выбирают старост, города выбирают епархов. Государство очень любит, когда крестьяне выбирают старост, а крестьяне, наоборот, очень любят, когда старост назначают сверху. Дело в том, что, когда старост созывают в столицу для отчетов и советов, то за назначенных старост платит государство, а за выборных старост платят крестьяне. Словом, выборные люди очень часто правят мелкими единицами в составе государства, государством же в целом не правят никогда.

– Как же ваши самостоятельные государства уживаются друг с другом? – удивился Шаваш, – ведь каждое из них захочет съесть другое. Или, например, преступники. Можно совершить преступление в одном государстве и убежать в другое. Это ужас что за жизнь!

– Бежать не так-то просто, – возмутился Бьернссон, – есть Интерпол, есть международная полиция!

– Стало быть, есть полиция местная и есть полиция при ООН. А свои войска у ООН тоже есть?

Бьернссон побледнел. В трактате Веспшанки говорилось так: «Все, что обладает самостоятельной армией и полицией, является государством, все, что не обладает самостоятельной армией и полицией, является лишь частью государства».

– Великий Вей, – с тоской сказал Бьернссон. – Ну, есть у ООН войска. Но они не воюют. Они нужны, например, наблюдать за враждующими сторонами. Или охранять поставки продовольствия.

– Ага, – ухмыльнулся Шаваш, – то есть, например, ООН посылает в место, терпящее бедствие, благотворительное зерно, но никак не войска. А потом продовольствие начинают воровать и грабить. И тогда ООН посылает свои войска, по просьбе населения и не затем, чтоб захватить город, а чтоб сохранить зерно для слабых и неимущих.

Бьернссон потерял терпение.

– Безмозглый дурак, – заорал он, – или я не вижу, что вы думаете! Черт возьми, если у вас хватило мозгов выследить меня, неужели у вас не хватит мозгов меня понять? Вы понимаете, Шаваш, что такое свобода? Чем, по-вашему, человек отличается от животного?

Чиновник помолчал.

– Человек отличается от животного, – негромко произнес Шаваш, – тем, что нуждается в иллюзиях.

Бьернссон подумал: «Боже мой! Ведь этот человек и мысли не допускает, что участие народа в управлении государством не исчерпывается податями, доносами и мятежами! И ведь это не его мысли – это мысли Нана. А я-то, дурак, думал, что первый министр отчасти стремится к демократии… То есть обстановка и должность не позволяют ему говорить об этом, но все-таки где-то в списке реформ демократия значится…»

– Слушайте, – попробовал еще раз Бьерссон, – в ООН входят только демократические государства. Те, что нарушают права человека, из ООН исключены.

– И после этого ООН посылает свои войска в страны, которые нарушают права человека, с тем, чтобы в них кончили нарушать права человека и они вновь вошли в ООН? – злорадно справился Шаваш.

– Нет, – с торжеством сказал физик, – их предоставляют их собственным раздорам, потому что никто не имеет права вмешиваться во внутренние дела страны! Запретить торговлю могут…

Глаза Шаваша замерцали. Это было то, что он надеялся услышать! Не так уж эта империя всемогуща…

– Когда государь, – насмешливо промолвил Шаваш, – не в силах усмирить взбунтовавшуюся провинцию, при дворе обязательно подают доклад, что следует предоставить варваров их собственным раздорам.

Физик обхватил голову руками и некоторое время молчал.

– Великий Вей, – сказал он наконец, – это как правое и левое.

– Что? – удивился чиновник.

– Как правое и левое, – повторил Бьернссон. – Понимаете, даже идиоту известно, где право, а где лево. Но представьте себе, что вы ведете на расстоянии разговор с неизвестным существом, и вам надо ему объяснить, где право, а где лево. Это знаменитая проблема, и без специальных приборов она фактически неразрешима, потому что на самом деле левое отличается от правого только тем, что вот ЭТО – левое, а вот ТО – правое.

Чиновник озадаченно моргал.

– Вы понимаете, – сказал Бьернссон, – слова сами по себе не могут быть истиной или ложью. Если я говорю: «Эта кошка – белая», – то это утверждение не истинно и не ложно само по себе. Оно становится таковым только в соотношении с реальностью. Если кошка белая – оно истинно, если кошка черная – оно ложно, но ни из каких слов самих по себе не следует их истинность или ложность.

Шаваш помолчал.

– Иными словами, – спросил он, – вы хотите сказать, что когда мое государство говорит: «Я защищаю свободу и оберегаю справедливость», то оно лжет, а когда ваше государство говорит: «Я защищаю свободу и оберегаю справедливость», – то оно говорит правду?

– Да, – сказал Бьернссон.

Шаваш встал.

– Спокойной ночи. Я надеялся, что наша первая беседа будет более содержательной. А сейчас – у меня остались еще кое-какие служебные обязанности, – так, – осушить слезы вдов и сирот. Кстати, это не вы надоумили вашего друга судью Кенеша написать донос на первого министра?

Двое стражников свели Бьернссона под руку в комнату на втором этаже, помогли, почтительно поддерживая, раздеться, и сунули в постель. Комната была одуряюще роскошна. Бьернссон лег, уткнулся лицом в подушки и заплакал. Он плакал довольно долго, а потом незаметно и глубоко заснул.

* * *

Когда Шаваш вышел из дома, пробило уже третью стражу. Именины были в полном разгаре. Сият-Даш и инспектор по налогам плясали в обнимку в освещенном круге на берегу пруда. Шаваш со странной улыбкой наблюдал за Сият-Дашем. Это был единственный посторонний человек, который знал, что именно Шаваш велел арестовать яшмового аравана.

– Ах, господин Шаваш, вот и вы! – возгласил Сият-Даш. Помилуйте! Луна, можно сказать, спустилась с небес в вашу честь, а мы лишены вашего присутствия, и вы беседуете с каким-то отшельником!

Губы Шаваш дернулись. Ведь велено же было пьяной твари не упоминать о беседе, велено! Молодой инспектор вошел в освещенный круг и уселся на высоком садовом кресле.

– Я узнал много интересного, господин Сият-Даш.

– Сделайте милость, расскажите!