На неведомых тропинках. Шаг в пустоту - Аня Сокол

— Встань. — Стул вместе со мной отъехал назад. — Я голоден. Отрежь мне мяса, пожалуйста. — Голос был ласков, такого Кирилла я знала, и это вызывало боль.

Я вцепилась пальцами в сиденье и замотала головой.

— Да. — Он положил мне руки на плечи.

Повинуясь кивку, слуга подал мне узкий нож и похожую на рогатку вилку.

— Не встанешь, я прикажу доставить сюда твою сумасшедшую, и завтра мы повторим семейный ужин с другими блюдами.

Я обернулась. Ледяные глаза были абсолютно спокойны. Он понимал, чего требовал. С его стороны это была уступка, первая с того дня, когда я пришла сюда за своей семьей. Он давал мне шанс доказать, чего я стою в его мире, где все человеческие ценности остаются за порогом, как бы мне ни хотелось за них уцепиться, прикрыться, как щитом. Не сделаю — второго шанса он не даст, у него и с первыми-то не густо. Чудовищное милосердие. Доказать свое право быть здесь или уйти, но уже насовсем, до конца дней гордясь, что осталась человеком.

Руки не просто дрожали, они ходили ходуном. Я ухватилась за гладкое прохладное железо и обошла стол. Мы не отрывали глаз друг от друга. Жертва и палач.

Выбранных «восстанавливающихся» убивали редко, особенно если блюдо понравилось и трапезу планируют повторить. Пример — лейтенант слева. Когда я прошла мимо, с недвижимых губ мужчины сорвался тихий хрип. Во что превратилось тело под распахнутой формой, я старалась не смотреть. Нечисть быстро поправляется, завтра этот лейтенантик как ни в чем не бывало будет вышагивать по графитовым коридорам, а Пашка с ее регенерацией нелюдя и того раньше. Меня никто не заставлял убивать ее, но руки все равно тряслись, сердце колотилось, ноги становились ватными.

Смысл ее наказания и моего испытания не в боли, а в том, кто ее причиняет. Я должна пролить кровь не врага, а друга, не в горячке боя, защищая себя, а поднять оружие на обездвиженную жертву. Змее предстоит пережить физическое унижение от той, которая стоит настолько ниже в пищевой цепи, что происходящее попросту абсурдно.

Еще одна ступенька вниз, еще чуть глубже в кроличью нору.

Я остановилась напротив Пашки. Капли крови продолжали свой мерный перестук, мужчина захрипел, на этот раз громче. Я едва не выронила нож, ладони вспотели и стали скользкими. Выбор есть всегда, как сказал Александр. Бросить железки и уйти или топнуть ногой, отказаться и высказать все, что я думаю на самом деле. А завтра повторить все снова. На короткое мгновение я представила на месте явиди свою бабку. Этого допустить нельзя. Еще одно самооправдание.

Отказ ничего не изменит, лишь сохранит руки и совесть чистыми. Я уже не в первый раз задалась вопросом: а стоит ли оно того? Стоят ли гордость и принципы разлуки с дочерью? Я знала, будет нелегко, легко никогда не бывает. Решение принято, осталось найти силы следовать за ним. И чем дольше я тяну, тем труднее решиться.

Будь на моем месте кто-то другой, кровь бы уже давно живописно растекалась по полу. Я заходила в кроличью нору так глубоко, что уже не видела света.

Пашка смотрела прямо, она не собиралась облегчать очередной переход, пусть он и свершается внутри меня. Седой стоял за спиной, не торопил, не уговаривал, не подталкивал.

Я выбросила руку вперед не думая. Резкий колющий удар от себя. Обоюдоострый нож вошел в живот явиди справа. Пашка не выдала боли ни звуком, ни движением, лишь двойные ромбы зрачков сузились.

— Тарелку, — скомандовал Кирилл.

Мне тут же подали глубокое блюдо из расписанной по краям керамики.

— Предпочитаю печень. Если нажмешь чуть сильнее, как раз достанешь, — повернулся ко мне Седой.

Но я не могла шевельнуться. Стояла, смотрела, а по щекам текли слезы.

— Отстань от нее, — вмешалась Прекрасная.

— Маленький кусочек, — Кирилл свел большой и указательный пальцы.

Я выдернула нож, лезвие громко звякнуло и свалилось в подставленное блюдо, окрасив его белое нутро в красный свет.

— Жаль, — Седой дотронулся до лезвия, — но не все сразу. — Улыбаясь, он рассматривал оставшуюся на пальцах кровь, а потом лизнул их. Неприличный, не подходящий мужчине жест. — Я могу и сам.

Ладонью, прикосновения которой я так хорошо знала, он провел по шее явиди, откидывая хвост темных волос с плеча. Но смотрел при этом не на змею, его прозрачные глаза не отрывались от моих. Он улыбнулся и склонился к ее груди. От первого же прикосновения Пашка вздрогнула и застонала. Не от удовольствия. От боли. Ее коже он дарил не ласку, он рвал ее зубами, вгрызаясь во вздрагивающее тело.

Вилка, которую я так и не решилась применить, упала на пол. Пашка закричала. Перед глазами все поплыло. Седой оторвался от змеи, полные губы, с которых так и не сошла улыбка, были красны от крови, она текла по подбородку, пачкая светло-серую рубашку.

— Не печень, но тоже вполне. — Он небрежно взмахнул рукой. — Можешь идти. — Его голова опять склонилась к ране на груди. На этот раз я услышала треск кости. Глаза явиди закрылись, и она повисла на перекладине, которую Прекрасная назвала рапирой.

Я выбежала в коридор и бессильно прислонилась лбом к прохладной стене.

— Прости, — услышала я через минуту, — мы хотели не этого.

Я не стала поднимать голову, и так зная, кто последовал за мной из обеденного зала.

— Седой не изменится, — она вздохнула, — он демон.

В голосе Тамарии слышалось убийственное сочувствие. Я в нем не нуждалась. Мой выбор — моя ответственность, и я не позволю никому низвести его до уровня банальных сожалений и обвинений в адрес бесчеловечности Кирилла.

— Ты тоже.

— Я не рву подданных на куски. Сейчас не голодные годы эпохи истребления. Еды вокруг достаточно.

Я подняла голову и засмеялась смехом, который больше походил на плач. Развернулась, закрывая лицо руками, и глухо спросила:

— Чего вам от меня надо?

— Помоги заключить мир.

Я начала сомневаться в правдивости происходящего.

— Ты поймешь, — ее серые глаза оставались серьезными, девушка протянула руку, но, видя как я напряглась, уронила ее обратно, — не сейчас, но поймешь. Я прошу об одном: попробуй, и ты узнаешь, как много может зависеть от одного человека.

— Это бессмысленный разговор. — Я отвернулась и попросила: — Не впутывайте меня в свои разборки.

Я хотела уйти как можно дальше от этого места. От демонов и их слов, которые ничего не значат. Сейчас я не чувствовала в себе сил смотреть им в глаза и видеть улыбки. «Не все сразу» — как сказал Кирилл. Тамария отступила.

Переходы сменялись коридорами, залами, арками и крытыми галереями, с прозрачных крыш которых ветер сметал падающие снежинки. Пока я лежала в постели, наступила зима. Новый год. Очередной отрезок по внешнему кругу пройден.

Я шла по графитовым коридорам без цели, без смысла. Движение ради движения. Мысли то и дело возвращались к произошедшему на ужине. Воспоминания вставали в глазах яркими картинками. Я не гнала их, понимая, надо пережить это. Принять. Запах крови, стук капель, хрипы мужчины, крик явиди, угодливо подставленное блюдо, слова Седого, его красные губы — отныне это мое. Я прокручивала ужин снова и снова, пока не затошнило, пока от повторения картинка не утратила глубину и не превратилась в двухмерное изображение, в картинку, яркую и болезненную. А когда это произошло, закрыла глаза и отпустила. Это было. Я это сделала. Все. Точка. Никаких обсуждений, мученичества и предположений на тему «что могло бы быть, если бы…». Никаких сожалений. Констатация факта.