Братья и сестры по оружию. Связные из будущего - Юрий Валин

Черт, невозможно представить, что голубое небо способно выглядеть столь отталкивающе.

Не торопясь подошел пограничник.

— На мосту танк застрял. «Т-28». Вредительство какое-то. Мост под телеги делался. Полуторку со скрипом выдерживает. А тут тонн двадцать пять. Гусеница провалилась…

— Двадцать восемь тонн, — прохрипел Любимов. Позу он сохранял все ту же, неестественно напряженную.

— Ты чего? — обеспокоенно спросила Катрин.

— Присохло, — жалобно пробормотал лейтенант. — Перевязать бы…

— Чего молчишь? Скромность тебя, лейтенант, погубит.

Катрин старалась не хромать. Сапог тер уже как будто по оголенной кости. В пикапе сидел сержант с «глистой и рюмкой»[32]на петлицах и сосредоточенно вскрывал банку консервов.

— Товарищ сержант. У нас тут раненый. Нужны перевязочные пакеты, пластырь, обезболивающее, грамм пятьдесят спирта.

Сержант-медик и водитель с недоумением уставились на грязную девушку.

— Обратитесь в санроту. Я медикаменты не выдаю, — сказал сержант и погрузил ложку в жирную свинину.

Запах мяса, лаврового листа и свежего хлеба так и лез в ноздри.

— А ну, встать! — зловеще прошипела Катрин. — Вы как с комсомольским работником разговариваете, товарищ младший командир? Что, была команда на принятие пищи? Вы на этом основании отказываете в оказании первой помощи раненому командиру? С Особым отделом давно не общались?

Сержант торопливо выбрался из машины.

— Да я же с готовностью. Но я не санинструктор. Я дизелистами командую.

— Это не оправдание. Командует он! В трибунале командовать будете, сержант. В последний раз спрашиваю — медикаменты есть?

Сержант обреченно полез под сиденье, вытащил замызганную сумку с красным крестом:

— Где раненый?

Катрин возмутилась.

— Да кто тебе, «дизелисту», живого человека доверит? Ты руки с начала войны не мыл. Давай сюда, — Катрин заглянула в сумку, сунула покорному сержанту явно лишние в комплекте первой помощи клещи и кривую отвертку. На дне сумки вроде бы имелись бинты и пузырьки. — Спирт?

— Спирта нет. Хоть убейте. Кто мне его доверит?

Катрин глянула. Действительно, такому и дизель зря доверяют.

— Перекись водорода есть, — нерешительно вмешался водитель.

Банка оказалась здоровенная, не меньше литра.

— Ладно, отвратительно вы укомплектованы. Нужно будет командованию доложить. Безобразие, — Катрин вытащила из ножен штык. Откромсала половину буханки, разрезала пополам, щедро загребла из банки тушенки…

— А—…жалобно начал сержант.

— Молчите. Еще боец Красной Армии. Ни первую помощь оказать не можете, ни с товарищами продовольствием поделиться. Сумку заберете через полчаса…

«Бутерброд» получился толстенный — нести неудобно. Другую руку занимала склянка с лекарством. На одном плече болталась санитарная сумка, на другом винтовка. Выглядела девушка столь интригующе, что из машин вовсю пялились водители.

Пограничник заставил водителя отъехать от дороги. Машина стояла под старой горбатой ветлой. Рядом на бугорке торчал то ли лодочный сарай, то ли старый амбар. Квакали лягушки из близкой реки. Лейтенант-пограничник искренне обрадовался хлебу с тушенкой и тут же начал руководить водителем. Пока они накрывали «стол» в тени сарая, Катрин помогла Любимову спуститься с кузова. Лейтенанту было не до еды, каждое движение причиняло боль. Он тяжело опирался о плечо девушки. Катрин и самой было несладко. Сапог так тер пятку, что хотелось немедленно разуться.

В обнимку они уковыляли за сарай. Лейтенант неловко сел-упал на траву. Катрин, невзирая на боль, рывком стащила с себя сапог. Была готова вылить из него литр крови, но ничего подобного. На пятке всего лишь образовалась ярко-розовая проплешина.

Девушка босиком спустилась к близкой реке, вымыла руки. Неторопливо текла спокойная прохладная вода, лягушки продолжали распевать свои песни. Катрин вернулась к сараю. Любимов, не дыша, медленно-медленно тянул с себя присохшую гимнастерку.

Следующие двадцать минут Катрин ругала немцев, Гитлера, лейтенанта, себя и всю советскую медицину. В выражениях девушка не стеснялась. Так было легче самой и, отчасти, лейтенанту. Наконец, вспухшие царапины были обработаны, поврежденные ребра туго стянуты всеми имеющимися бинтами. Любимов охал, но не ругался. Противопоставить обильному международно-непарламентскому лексикону Катрин молодому лейтенанту все равно было нечего.

Катрин промыла остатками перекиси свою пятку, заклеила обрывком грязноватого пластыря. Большую часть рулона дизелисты-медики, очевидно, извели в качестве замены электроизоляции.

Любимов слушал канонаду на севере.

— Что там происходит? Бродим как слепые. Двадцатый век на дворе. Изобрели бы что-нибудь, чтоб не только слышно, но и видно было.

— Наизобретали уже, — пробурчала девушка. — Называется — телевидение. В каждом доме электронный ящик будет стоять. Народ за уши не оттащишь.

— Да ладно, — не поверил Любимов. — Такой прибор только для правительственных и военных целей нужен.

— Для правительства в первую очередь. Оно всегда там такое красивое, фотогеничное. А еще телевизор нужен для правильного понимания новостей, фильмов, «мыльных опер» и футбола.

— Оперы и по радио хорошо слушать. А футбол? Это какого же размера ящик нужен?

— Футбол у нас средненький. Поместится.

— А здорово было бы. Кино — прямо дома. «Волга-Волга», «Три мушкетера»… Жаль, не доживем до такой сказки.

— Доживешь.

— Наверное, в клубах ящики поставят…

— Везде поставят. За деньги, правда. Пенсионерам скидка…

— Почему пенсионерам? — удивился лейтенант. — Они что, отдельно смотреть будут?

— Отстань, — взмолилась Катрин. — После войны будешь смотреть телевизор. С вот такущим экраном, — она развела руки во всю ширь. — Пятьдесят программ. И футбол, и хоккей, и пленумы ЦК, и порнуха…

— Что?

— Обедать, говорю, пойдем, товарищ лейтенант.

Лейтенант-пограничник и водитель терпеливо дожидались спутников. Импровизированный стол украшал тщательно разделенный «бутерброд», кроме того, у водителя нашлась банка рыбных консервов и с десяток видавших виды карамелек. Запивали пиршество колодезной водой.

— Вот уж никогда не думал, что действительно из дамских рук есть буду, — невесело произнес пограничник. В своих «варежках» он с трудом мог удерживать ложку, а уж с такими деликатными вещами, как маленькие ломтики хлеба, справиться совсем не мог. Катрин вкладывала кусочки ему в рот, лейтенант жевал. Свои клешни держал разведенными, бинт от пропитавшей его грязи и ожоговой мази стал серо-желтым.