Чумные псы - Ричард Адамс

— Да, но так ли оно на самом деле? — перебил мистер Симпсон, муки сомнения даже привнесли в его голос визгливые нотки. — Может, собака не имеет к убийству никакого отношения…

— На заднем сиденье машины обнаружили шерсть и отпечатки грязных собачьих лап, а своего барбоса у Эфраима не было. Фермерша утверждает, что сразу после выстрела слышала собачий вой…

— Но это же не значит, что виновата именно собака. Я не припомню ни одного подобного случая. Улики не позволяют…

— Симпи, ты газетчик или кто? Какая тебе, к черту, разница, кто там виноват? Мы напишем, что во всем, вне сомнений, виновата именно собака, и пусть Центр потом доказывает, что это не так. Они явно что-то скрывают и боятся, что их станут тянуть за язык, — я это нюхом чую. Босс желает, чтобы мы выступили против правительства, так? Что ж, кушайте на здоровье. Наша позиция будет такова: сначала правительство, уступая нажиму, ассигнует Центру дополнительные средства, а потом смотрит сквозь пальцы на то, что Центр их транжирит; Центр же наносит ущерб сельскому хозяйству графства, отпустив на свободу свирепого пса. А теперь вдобавок человеческая жертва. Чего еще газетчику желать?

— А между делом, — веско заметил мистер Хогпенни, — можно еще пройтись насчет бедных щеняток и крольчаток, кисонек и крысонек…

— Но это же будет непоследовательно, Энтони, — пискнул мистер Симпсон. — Если мы стоим за то, что исследовательские работы должны вестись более эффективно…

— А, не страшно, — отмахнулся мистер Хогпенни, выпуская облако дыма. — Кто ждет от массовой газеты последовательности? Помните «Горняки оставили страну без угля» и «Не пустим венгров в английские шахты» на двух полосах одного и того же номера? Ты не хуже моего знаешь, старина, что читатель платит за эффекты, а не за логику.

— Получается игра, напоминающая шахматы, — встрял мистер Скилликорн. — Если вдуматься в суть задачи, можно с большой долей вероятности предположить, что ежели нам удастся вывести коня на пятую клетку линии ферзевого слона, мы, в итоге, сможем разыграть какую-нибудь комбинацию, хотя пока еще и не совсем ясно, какую. — (Мистер Скилликорн обычно говорил именно в такой манере — и примерно так же писал.)

— Вот только какого коня? — поинтересовался мистер Хогпенни после небольшой паузы, удостоверившись, что мистер Симпсон спокойствие обрел и силу духа, порыв страстей уняв. — Надо бы кого-нибудь потолковее, кто не упустил бы ни одной возможности.

— Может, Гамма? — предложил мистер Скилликорн.

— То есть Дигби Драйвера? — уточнил мистер Симпсон.

— Ну, Драйвера, Гамма — одна малина.

— А почему его?

— Ну, во-первых, он уже сколько раз доказывал, что умеет настроить читателей против кого угодно и чего угодно. Помните ту кульзенскую историю — дело яйца выеденного не стоило, одна сплошная мелкая сошка, но под конец стараниями Гамма общественность была готова разорвать там всех на клочки, а тиражи у нас резко подскочили. Правда, приключилась пара самоубийств, но дело того стоило.

— А он сейчас свободен?

— Кажется, да, — неуверенно проговорил мистер Скилликорн. — Пожалуй, свободен. Последнюю неделю он занимался «Английскими друзьями Амина», но это можно передать кому-нибудь другому, а его отправить в Камберленд. Чем быстрее, тем лучше. Хоть сегодня.

— А как я должен проинструктировать его, Тони? — не отставал мистер Симпсон.

— Привлечь внимание читателей к Эфраиму и собаке и заставить их поломать голову. Ну, «Зловещая тайна пастбищ», «Настигнет ли собака-убийца новую жертву» и так далее в том же духе. По возможности собрать информацию, дискредитирующую Центр ЖОП. Все, что придет тебе в голову, Десмонд.

Мистер Хогпенни залпом допил виски и исчез, предоставив мистеру Симпсону разыскивать Дигби Драйвера.

9 ноября, вторник

Раф искал Шустрика уже двое суток, днем — безрассудно рискуя попасться на глаза фермерам или пастухам, и ночью — спотыкаясь о кочки и рискуя выколоть глаза в темноте. После бегства от людей подле Бурливого ручья он наткнулся на запах Шустрика на перевале Голой горы и шел по следу до северной скальной стены Колючего. Однако там он потерял след и разыскивал его до самой ночи, а потом, когда лег туман и пошел дождь, укрылся под нависающей скалой и несколько часов поспал. Проснулся он оттого, что во сне почуял запах Шустрика и подумал, что, должно быть, тот где-то рядом. Рыская вокруг вересковой пустоши, он обнаружил лишь овцу, которая с блеянием умчалась от него в лунном свете.

С той ночи и до полудня следующего дня Раф сделал полный круг вокруг колючего, от унылых просторов Биркерского болота (той самой пустоши, где в декабре одна тысяча восемьсот двадцать пятого года несчастный молодой Линдсей умер, застигнутый безжалостной бурей, о чем и повествует надгробный камень, установленный напротив входа в церковь Ульфы) до крутых берегов горловины Даддона. А потом к северу и снова вокруг Колючего, но теперь уже с запада. Один раз ему удалось поймать крысу, а еще он учуял плохо прикопанный пакет с остатками чьей-то трапезы: черствый хлеб, жилки от мяса да горстку вымокших картофельных чипсов. Но свежего следа Шустрика он так и не обнаружил. В конце концов, придя к выводу, что Шустрик, должно быть, находится где-то внутри сделанного по горам круга, Раф вновь отправился на поиски, но вскоре выдохся, прилег отдохнуть и снова заснул. Проснулся он рано утром и вновь принялся за поиски, и занимался ими весь этот холодный и безрадостный день, до темноты бегая по голым склонам и заглядывая в ущелья. Когда спустились сумерки — с угасанием дневного света появился свет уже поднявшейся на юге луны, — Раф вошел в лиственничный бор и принялся вновь разыскивать след Шустрика. Время от времени он останавливался, задирал голову и громко лаял, но ответом ему было лишь хлопанье крыльев испуганных голубей и эхо — «Раф! Раф!», — которое отражалось от дальних скал Оленьего утеса.

На краю этого бора стоял домик — его называли «Травяная сторожка», — теперь пустой и заброшенный, уже много лет никто здесь не жил, и забредали сюда разве что овцы с Биркерского болота, а еще тут гнездились совы да безжалостные, выклевывающие глаза ягнятам вороны, каких немало в этих холмах. В летнее время сюда иногда приходили люди, чтобы пожить в отпуске неделю-другую в простой обстановке этого домика, к которому не вела ни одна дорога или тропинка. Сырые же сараи пустовали, здесь не кричали петухи, не лаяли собаки, и всю зиму и весну здесь не раздавалось звуков громче шелеста дождя, свиста ветра и журчания широкого ручья — Травяной речки, — который всего в нескольких ярдах от входа в дом бежал по уступам, то обнажая, то скрывая неровное каменистое русло. К этому самому домику, освещенному пятнами лунного света, и пришел Раф, миновав хвойные лесопосадки Колючего и оказавшись на северном берегу ручья. Пес хромал на одну лапу, весь вымазался в грязи, из пасти его текла пена, в глотке пересохло, он теперь остался совсем один и пал духом. И здесь-то, полакав воды и улегшись без сил на сухой, прихваченной инеем траве, он вдруг почуял слабый, но вполне отчетливый и знакомый запах дезинфицирующей жидкости, которой была обработана рана на голове Шустрика, а рядом — совсем свежий запах короткошерстного пса! Тут же Раф вскочил и вновь стал лаять: «Раф-раф! Раф-раф!»