Катали мы ваше солнце - Евгений Лукин

– Средоотбойная сила… Вона как… А еще и средоприбежная бывает… Это когда наоборот…

Чумазые Чернавины товарки приняли ее не то чтобы враждебно, но с какой-то затаенной усмешечкой. После смены гурьбой шли в мыльню, где печи, к изумлению погорелицы, топились все теми же резными идольцами. А однажды разбитная банщица Малуша шутейно предложила Чернаве обменяться с нею мужьями. Та хотела было огрызнуться, но, всмотревшись, кое-что вдруг смекнула. Ой, тоскливо как-то пошутила Малуша, со вздохом… Одевшись, хитрая Чернава замешкалась и вроде бы невзначай завела с банщицей слезливый бабий разговор:

– Тебе-то что жалиться? Ты вон за десятником – горя не знаешь…

– А толку-то? – зло отвечала Малуша, с грохотом сбрасывая на скользкий каменный пол охапку берендеек. Обламывалась, сыпалась крошкой искусная глубокая резьба. – Десятник!.. Пенек с глазами! Так всю жизнь в десятниках и проходит… Хоть тресни, синица, а не быть журавлем!.. Второго мужа донашиваю, а все банщица… Была намедни в Навьих Кущах, Перенегу видела… Куда! Идет павой, из милости башмачком до травки-муравки дотрагивается…

– До травки? – не поняла Чернава. – Какая ж здесь травка-то?

Малуша, не услышав вопроса, с треском переставляла ушаты. Сама костлявая – хоть хомуты вешай.

– А ведь рядышком на раскладке начинали, – бросила она с досадой. – Я еще, помню, над ней смеялась: отхватила-де себе заморыша – смазчика с перечапа… Только и знает-де Уставом шуршать…

– Ну а мой-то… – подхватила Чернава, пригорюнившись нарочито. – Тоже ведь, кроме Устава, ничего и не видит… Ну вот что от него проку?

Малуша на миг остолбенела и, взмаргивая, уставилась на дуру-погорелицу. Воинственно уперла кулаки в бедра, нахмурилась, но, взглянув на постное личико Чернавы, расхохоталась.

– Ох, и лукавая же ты баба!.. Наверху-то чем промышляла? Гадала, небось?

– Гадала… – нехотя призналась та. – Вот и нагадала… на свою голову… Хочешь – тебе погадаю.

– Это на чем же? – подозрительно спросила Малуша. – У меня тут – ни игл, ни решета, одни ушаты…

– Да хоть бы и на ушате… – безразлично сказала Чернава. Ополоснула посудину, наполнила до половины, взболтнула перстом, всмотрелась в водяную заверть. – О чем гадать-то?

* * *

А Кудыка тем временем – где пешком, где ползком, где на карачках – пробирался узким извилистым лазом, очень похожим на тот, из которого пару дней назад чуть не выпал на хвост огромного кита его незадачливый товарищ. Путь был знаком – по отнорку по этому Кудыку вот уже несколько раз втайне от десятника Мураша гоняли к лешим за добрым вином.

Протиснувшись в горловину, бывший древорез откинул сплоченную из досок крышку и выполз на ясный свет посреди обширной, вовсю уже зеленеющей поляны. Торопливо переобул стоптанные сапоги – левый на правую, правый на левую, – выворотил наизнанку зипун и двинулся с пустым бурдючком в руке к низкой кривой избушке, над которой вечно вился сизый хмельной дымок. Там курил[71]вино задумчивый леший Аука. Сейчас он сидел, пригорюнившись, на собственноручно выметенном им крылечке и умильно пялил голубенькие глазки на тоненькие трепетки бересты да на закудрявившийся подлесок.

– Почто переобуваешься-то?.. – задушевно спросил он Кудыку.

Тот растерялся.

– Дык… положено же…

Леший хихикнул.

– Тебе, что ли, положено? Ты ж не из Яви теперь, ты вон солнышко катаешь, должон бы уж вроде смекнуть, что к чему… Тебе-то переобуваться зачем?

– А им зачем? – не удержался Кудыка. – Ну, тем… здесь которые, наверху…

– А чтоб уважали, – кротко пояснил Аука. – Мужики-то, вишь, ноне бесстрашные сплошь пошли… Не будут уважать – весь лес раскрадут, ясен месяц их забодай… И так вон уже скоро солнышко калить нечем станет…

Принял у Кудыки серебряную греческую денежку («деревянных» навьи души не признавали), забрал бурдюк и бесшумно ушел в избу. Леших Кудыка побаивался до сих пор – по привычке. Хотя, послушать Ухмыла, славные ребята, свойские, пошутить любят, выпить не дураки… Да и попробуй не выпей – зимы-то в стране берендеев вон какие стали студеные!.. Тоже ведь работенка – не позавидуешь: лес охранять… Кудыка вдруг вспомнил, как он укорял храбров в кружале и, устыдившись тогдашней своей наивности, покрутил головой. Придумал же: очистить от леших всю округу единым махом!.. Очистят тебе, пожалуй! Так очистят, что и не зарадуешься… А и вправду – тронь-ка леших, попробуй! Розмыслы тут же князюшке хвост надерут, князюшка – боярам, а уж те – храбрам…

Кудыка огляделся, прислушался к птичьему щебету. Да, вот и весна наступила… А не работай Кудыка на желобе, глядишь, и весны бы никакой не было… Ну, работает-то, понятно, не он один, людишек под землей хватает, а все равно лестно, что ни говори!.. Кудыка даже разомлел слегка от таких мыслей. Потом вдруг наструнил ухо. Что-то изменилось на полянке с прошлого раза. Внезапно уразумел: белки примолкли. А раньше цокотали кругом – что твои греки…

Неслышно вышедший на крыльцо Аука узрел бывшего древореза с разинутым ртом, ухмыльнулся злорадно, положил бурдюк и, подкравшись, оглушительно хлопнул в ладоши. Ахнули в бору сухие отголоски, подпрыгнул Кудыка, навзрыд захохотал леший. Однако обижаться на подобные проказы было не принято…

– Куда белок-то дел? – буркнул Кудыка, забирая тяжелый тугой бурдючок.

Аука снова пригорюнился, присел на крылечко.

– Соседу проиграл… – признался он со вздохом. – Сначала зайцев, а потом уж и белок заодно… Всю ночь вчера на его делянку перегоняли… Ну ничего, не последний день живем, отыграюсь как-нибудь…

– Вас тут лес охранять поставили, – не стерпев, упрекнул Кудыка, – а вы вон зверье с места на место гоняете… Во что хоть играли-то?

– В зернь[72]… – уныло сказал Аука. – Еще-то во что?.. В таблеты мудреные пусть вон розмыслы играют, у них лбы поширше…

– В какие еще таблеты?

– Костяные, – проворчал Аука. – А то и деревянные… С клетки на клетку переставлять… Задору – никакого, а им, вишь, и не надоедает…

Леший был не прочь поболтать подольше, но Кудыку внизу, надо полагать, уже заждались. Пришлось проститься. Древорез приподнял за кольцо крышку, скрывающую лаз, и пустился в обратный путь, размышляя на ходу, насколько же все-таки навий мир отличается от внешней Яви. Все равны – ни дать ни взять холопы на боярском дворе, только вот самого боярина нигде не видно… Даже Завид Хотеныч, чью страшную власть Кудыка ощутил хребтом с первого мига, представлялся ему ныне кем-то вроде управляющего. Ходил всегда розмысл в сереньком скромном суконце и кушанья ему приносили в клеть из общего котла. Да и сотникам тоже. А уж о такой мелкой сошке, как десятники, и толковать нечего… Эти и вовсе питались в стольном погребе вместе с наладчиками и прочим работным людом.