Стрелецкая казна - Юрий Корчевский

Во дворе бегали слуги, и кругом явно чувствовались суматоха и растерянность. Доложили о моем приезде, и купец лично вышел на крыльцо встречать гостя, проявив уважение. Едва успев зайти в дом, купец огорченно сказал:

— Сбег Илюшка-то, не усмотрели.

— Дочка на месте?

— Дома, за нею уж пригляд строгий. Второй раз не осрамимся. Видно, помог ему кто-то из прислуги. Как после того челяди верить?

— Прискорбно, только от меня что надо? Купец помялся.

— Не возьмешься сыскать?

— Нет уж, извини, Гаврила, я только вчера беглецов вернул. За три дня едва лошадь свою не загнал, пока все дороги обшарил. Не поверишь — от езды седалище болит. Нет, не проси. В баньку хочу, передохнуть надо — почитай, все ночи не спал, — вдохновенно врал я.

Купец вздохнул:

— Видно, судьба. Прости за хлопоты.

Я откланялся и вернулся домой. Не для того выпустил я Илью ночью, чтобы вновь разыскивать!

Прошло время, пришла зима с ее снегами и морозами. Оживилась торговля, несколько приутихшая в распутицу, — дороги были непроезжие, грязи столько, что лошади по брюхо в нее проваливаются, какие уж тут телеги? Да и в ненастье немного охотников найдется мокнуть под дождем, бродя по торгу. Зимой же крестьяне свободны, вот и тянутся в город по льду замерзших рек на лошадках, запряженных в сани. Дорожка на загляденье — ровная, без рытвин и ухабов. Гляди только, чтобы в полынью не угодить. Вот и старается крестьянин в город попасть, на торжище, чтобы разумно потратить заработанные осенью деньги.

В город везли остатки нераспроданного урожая — репу, морковь, мороженое мясо и рыбу, ведра с замороженным молоком, мед. Назад — железные изделия: топоры, лопаты, косы, замки. Женам и семейству — ткани: попроще — для каждодневной работы, а уж шелк — для праздничной одежды. Жены пошьют — в селе они все рукодельницы. Детям — подарки, как без этого: леденцы на палочке, пряники печатные, свистульки глиняные, игрушки деревянные. Кто позажиточнее, покупали слюду на окна вместо бычьих пузырей.

В трактирах вино лилось рекой, все близкие к торгу харчевни были полны. Крестьяне обмывали покупки, купцы — прибыль от торговли. Упивались и допьяна, однако трактирщики таких на улицу не выпускали, прислуга уносила их в отдельную комнату — пусть проспятся. И не потому, что жалостливые такие, боялись, что пьяные пообмораживают руки-ноги, — нет. Был на то указ государев, и за исполнением его городская стража наблюдала. Обирать пьяных тоже было не принято. Уже не по указу, а потому как одного оберут, другого — пойдет слушок, и конец репутации. Были иногда случаи, как без этого, только большей частью баловались слуги.

В один из таких дней ко мне пожаловал на санях самолично Перминов. Надо же, не забыл дорожку. В дорогой собольей шубе, песцовой шапке, вышитых валенках, он внес в дом запах мороза. Отряхнув валенки в сенях, сбросил мне на руки шубу и шапку, уселся на лавку: краснощекий, веселый, с расчесанной и умащенной маслом бородой. Что-то непохоже, что придавлен тяжкими делами.

Разговор начали, как водится, о погоде: де на Николу такая метель была, что пару дней из дому носа высунуть нельзя было. Постепенно разговор пошел о торговле, видах на урожай. Наконец Гаврила дошел до цели приезда.

— А не хотел бы ты, Юрий, на охоту съездить? Косточки размять, удаль молодецкую показать. Знакомец мой высмотрел берлогу, да медведь в ней огромный.

— Чего же не съездить?

— Вот и договорились. Оденься завтра с утречка потеплее, мы за тобой заедем. Рогатину для тебя возьмем; знаю — не охотник ты, своей нету. Коли сладилось у нас, так до завтра.

Купец уехал. Странно, после того случая с дочкой не виделись ни разу, а тут вдруг на охоту приглашает. Не таков Перминов, чтобы время свое праздно проводить, не иначе, разговор есть такой, чтобы без лишних ушей.

Кто на охоту зимой не выбирается? Самое развлечение для мужчин. Едва утром успел поесть да одеться, как у ворот остановился санный поезд. Семь саней — изрядно. Во вторых санях, укрытый медвежьей шкурой, сидел Перминов, одетый в добротный овчинный тулуп. Он призывно махнул рукой, и я уселся рядом.

За неспешным разговором путь пролетел быстро. Сытые лошади бодро тянули сани. К ночи въехали в село: Перминов и я — на постой к знакомцу купца, остальные — на постоялый двор.

Поев, мы улеглись спать. Вино не пили, медвежья охота — занятие серьезное, не для похмельной головы и дрожащих рук.

Разбудили нас с первыми петухами. Собрались быстро, к дому уже подтягивались с постоялого двора остальные охотники. Мы разобрали рогатины и от села прошли пешком. Знакомец дорогу знал, но все равно идти было тяжело, снегу чуть ли не по колено.

Вот и берлога. Если бы знакомец не сказал, что она передо мной — я прошел бы мимо. Поваленное дерево, рядом с комлем — сугроб, каких в лесу множество. Лишь приглядевшись, можно было заметить, как из маленькой дырочки вверху вырывается легкий парок.

Охотники окружили сугроб, выставив вперед рогатины. Тяжелая штука, куда там копью до него. Толстое полированное ратовище, на конце — рогатина в виде короткого, в локоть, меча. Обоюдоострое широкое лезвие — рожон (отсюда и выражение «Чего на рожон прешь?») — в месте соединения с деревянным ратовищем имело широкую перекладину. О ее назначении я догадался сам — разъяренный медведь мог насадиться на рогатину и дотянуться лапами до охотника, перекладина же обеспечивала относительную безопасность. Но тяжела, — втрое против копья, не меньше, да и то не супротив человека: в матером медведе килограммов триста будет, — а ну как ратовище не выдержит?

Конечно, на поясе у каждого — нож, но это больше для успокоения совести. Когти у косолапого едва ли не меньше ножа, и удар лапы — будь здоров, раздирает тулуп, одежду, кожу — на раз. И уж коли до ножа противоборство дойдет — будьте уверены, охотнику самому сильно достанется.

— Готовы?

— Да, — ответили вразнобой.

— Начинай!

Знакомец суковатой палкой ткнул в сугроб, поворошил его. Сначала ничего не происходило, потом раздался грозный рев и сугроб как будто взорвался изнутри. Нас осыпало снегом, и в облаке снежинок встал во весь свой огромный рост бурый, почти черный медведь. С ходу он бросился на знакомца и ударил его лапой, тот отлетел в сторону. Другой лапой медведь отбил в сторону рогатину Перминова и щелкнул зубастой пастью. Глаза зверя яростно горели злобой и ненавистью к людям, потревожившим его покой.

Раздумывать было некогда, и я воткнул свою рогатину медведю в бок, по самую перекладину. Зверь взревел и развернулся ко мне — я едва удержал оружие, настолько рывок был неожиданно силен. Скользящим ударом я резанул медведя по шее, не причинив, впрочем, особого вреда — на нем шкура как кольчуга. Надо наносить только колющие удары. Я отступил на пару шагов — иначе бы не смог развернуть рогатину, — все-таки четыре метра ратовища для леса многовато. В это время купец изо всей силы вогнал медведю рогатину в правый бок. Зверь ударил лапой, перебив пополам ратовище, и попер на купца, открыв мне спину. Ухватив ратовище обеими руками, я изо всей силы воткнул рогатину ему под лопатку.