Высшая школа имени Пятницы, 13. Чувство ежа - Евгения Соловьева

Будет. Совсем скоро. А Морена – старый, выживший из ума летучий пень, если надеялся ее спрятать.

Аккуратно сняв раму с лоскутьями мазни со стены, Франческо вышел в гостиную: там, в массивном бархатном кресле, восседал Луи, улыбался и дирижировал невидимым оркестром.

Ужасно дирижировал. С такими руками не то что оркестр, шарманка играть не будет.

Нарочито громко протопав по навощенному паркету, Франческо остановился прямо между Луи и панорамным окном с видом на Гудзонский залив и уронил раму на пол.

Руки Луи замерли. Он скользнул затуманенными глазами по Франческо, по искромсанной картине. Брюзгливо дернул нижней губой.

– Это была дорогая картина, друг мой. Бессмысленное варварство. Не отвлекай меня!

Он снова закрыл глаза и продолжил дирижировать.

Франческо даже стало интересно, что он там такое услышал – слишком уж был похож на обожравшегося сливок мопса, разве что не похрюкивал от удовольствия.

– Дорогая – не значит хорошая. Если у тебя нет вкуса, друг мой, советуйся с экспертами.

Вместо ответа Луи снова дернул губой, и не думая отвлекаться от одному ему слышной музыки. Франческо даже на миг задумался, а не позволить ли ему дослушать, но отогнал мысль, как недостойную. Он не собирался сдаваться дурацкой моде на панибратство с простолюдинами. Немыслимое унижение – считать их равными себе! Даже по Луи, лучшему из них, видно: из мещанина аристократа сделать нельзя. Ни деньгами, ни дрессировкой, ничем! За столько лет так и не научился хотя бы одеваться, хоть у него перед глазами пример безупречного вкуса и стиля.

Франческо с сожалением оглядел Луи, от домашних туфель с золотой вышивкой и китайского шелкового халата до спрятанных умелым куафером залысин на тяжелой, слишком крупной для тела голове.

Безнадежно.

Его обслуживает штат стилистов, визажистов и прочих лакеев, но он умудряется выглядеть так, словно полчаса назад его привели из ночлежки и едва успели отмыть и одеть.

И пентхаус выглядит так же. Здесь работали самые дорогие дизайнеры, но стоило Луи обжиться, и на стенах появились собачки, на диванах – подушечки и посреди гостиной это монструозное кресло.

Алое.

Бархатное.

Верх пошлости!

И это – лучший… гений… Господи, как прекрасна была его музыка и на что похож он сам?!

– Вставай, Луи. Мы отправляемся в Европу. Немедленно.

Луи с явной неохотой открыл глаза. Вздохнул.

– Лунная соната. Я так давно не слышал, чтобы ее играли так!..

Франческо пожал плечами:

– Ее все время играют. Наслаждайся.

Луи против ожидания не скривился, как всякий раз при упоминании о сбывшихся мечтах. Он хотел слышать? Он слышит. Он хотел, чтобы его музыка звучала в каждом доме? Она звучит. В каждом десятом телефоне звонок с его мелодиями. В каждом сотом рекламном клипе – его симфонии и сонаты. В каждой музыкальной школе – «К Элизе», «Сурок»… Ну и кто ему виноват, что он слышит их все? Сам хотел – сам получил.

– Я не поплыву в Европу. У меня дела здесь, – с тем же умиротворенным выражением отмахнулся Луи.

Франческо рассмеялся.

– Ты полетишь, друг мой. Со мной. Заказывай билеты.

Услышав про полет, Луи скривился. Сморщил лоб, пожевал губами, будто подбирал ответ на вкус. Но сказать ничего не успел: в дверь постучали, и тут же вошла горничная. Кукольные глазки, кукольные ножки, кукольное розово-золотое платье. Кукольное восхищение хозяином.

Увидела Франческо, замерла.

– Мистер Ван, вы велели… – пропищала кукольным голосочком.

– Ну-ка, ну-ка, что там велел наш великий продюсер Ван… почему не Оби Ван, кстати? – усмехнулся Франческо, подманивая горничную.

Луи фыркнул. Ему все еще не давало покоя, что Франческо не оценил его недавнюю шутку: свою карьеру великого американского продюсера Луи начинал под именем Людвига ван Хельсинга. Лет сорок назад имя пришлось сменить, но от своего псевдодворянского «ван» Луи отказаться так и не смог.

Горничная подошла, робко хлопая ресницами. На ее подносе совершенно не кукольного размера исходила паром чашка горячего шоколада и красовались обязательные пирожные в розовой глазури. А рядом с блюдом лежали два конверта парадно-официального вида.

Шоколад и пирожные Франческо проигнорировал – в отличие от Луи, он не притворялся человеком и не тратил времени на низменные привычки вроде еды. А вот конверты взял.

Отправителем значился Даниил Дунаев, Санкт-Петербург, Россия.

Петербург и Дунаев? Крайне любопытно. Особенно после сегодняшней встречи с Виолой. Франческо мог бы и не узнать город, по которому она бродила, но не узнать его хозяина было совершенно невозможно, пусть он хоть сто раз прикидывается псом.

Он вскрыл оба конверта, пока Луи пил свой шоколад, щедро сдобренный талантом повара и обожанием горничной. Достал совершенно одинаковые картонные прямоугольники: билеты на концерт фортепианной музыки в Мариинском театре. Среди композиторов значился Людвиг ван Бетховен, исполнял – Даниил Дунаев.

– Как думаешь, чудо господне или мистификация? – спросил, бросив одну из картонок на стол перед Луи.

Тот отставил чашку. Вытер запачканные липкой глазурью пальцы, поднес билет к глазам… На секунду его лицо просияло – и незначительной мелочью показались и пошлые картины на стенах, и безвкусный халат, и чудовищное кресло.

– Дунаев, – протянул он, раскатал на языке, как глоток хорошего вина. Медленно кивнул. – Да. Несомненно чудо. Моя соната… Он репетирует, Франческо. Я слышу его.

– Билеты, Луи. На самый большой и самый полный людей лайнер. Нам придется лететь.

Луи склонил голову набок, прищурился.

– Ты никогда не интересовался пианистами. Есть что-то еще. Ты же не будешь утаивать это от своего старого друга?

Франческо щелкнул пальцами, приказывая горничной подвинуть кресло. Опустился в него, не выпуская приглашения из рук. Даже поднес его к носу – глупая привычка, но так ему было удобнее слушать. Или нюхать. Неважно, все равно это ощущение не было похоже ни на одно человеческое.

Приглашение не пахло ни человеком, ни вампиром, а пахло чем-то абсолютно незнакомым и непонятным. Что ж, если чудо господне и воскресшая Виола в одном городе и в одно время – совпадение, он готов съесть свою шляпу.

– Моя Виола, Луи. Где-то в этом городе моя Виола, и я лечу за ней.

– Твоя… гитара? Ты ведь разбил ее, – напомнил Луи, помедлив.

Франческо, поморщившись, кивнул.

– Разбил, но не уничтожил. Она стала прекрасной девушкой, я видел ее сегодня.

Луи снова пожевал губами. Уже не брезгливо, сосредоточенно. Что ж, думать он всегда умел, глупо этого не признавать, вот только о чем сейчас думать?