Один день тьмы - Екатерина Неволина

— Да как вы смеете! — закричал полковник, страшно выкатив глаза. — Господин штабс?капитан, извольте выполнять приказание!

У входа послышался шум. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились с десяток солдат.

«Члены так называемого „солдатского комитета“», — подумал он.

— Не пойдем! — закричал один из них, не потрудившись поздороваться.

— Не пойдем на пулеметы! Комитет постановил: в атаку не ходить! Попили уже нашей крови! — поддержал его второй.

— Но позвольте, на нашем участке практически нет пулеметов, — вяло забормотал кто?то из офицеров, но его не слушали.

Не обращая внимания на начавшуюся перепалку, он протиснулся к двери и пошел туда, откуда слышался людской гул. На импровизированной трибуне из снарядных ящиков ораторствовал невысокий солдат с красным бантом:

— Немецкие пролетарии — наши братья! Они тоже не хотят воевать! Долой войну! Штыки в землю! Офицеры, баре и фабриканты — вот наши настоящие враги!

«Все это бессмысленно, — подумал он, — все кончено, у нас ничего не осталось. У меня ничего не осталось: ни будущего, ни любви. Ничего, кроме чести. По крайней мере, это будет достойная смерть».

Он полез рукой за ворот гимнастерки, достал висящий на шнурке небольшой серебряный крестик, поцеловал его и потянулся к кобуре.

Сухо треснул выстрел, и оратор, схватившись за ногу, кубарем покатился вниз. В неожиданно наступившей тишине он спокойным, неспешным шагом поднялся на трибуну. Людское море внизу заворчало и заволновалось, как просыпающийся хищный зверь. Сзади послышался шум шагов. Обернувшись, он увидел Голованова и еще нескольких разведчиков, оружие в их руках было направлено на толпу.

— Солдаты!.. — Он запнулся. Риторика никогда не была его сильной стороной. — Солдаты, вы, конечно, можете предать все, чему присягали, и уйти, но что будет с Россией, с вашими семьями? Сейчас немецкие солдаты, может, и братаются с вами, но когда они придут в ваши дома…

— Бей его! — закричал кто?то внизу.

Заметив крикуна, он поднял револьвер. И в этот момент почувствовал страшный удар по затылку. Перед глазами потемнело.

«Ну вот и все», — буднично промелькнуло в голове прежде, чем он потерял сознание.

Солнечный луч из узкого окошка блиндажа упал ему на лицо. Он попытался встать, и в этот момент в затылок стрельнуло страшной болью. Медленно, словно во сне, он поднял к голове руку. Под волосами ощущалась огромная шишка.

— Очнулись, ваше благородие? — В блиндаж спустился Голованов. — Вы уж простите, что оглушили вас. Все это без толку было, разорвали бы вас, да и только.

— И кто же им помешал?

Голованов смутился.

— Мы и вступились, хорошо хоть вы никого не убили. Мы?то вас знаем, и что солдатом не брезгуете, и перед энералом тем за нас вступились. Но другие не пойдут. Да и сколько можно, ваше благородие. Воюем, воюем, а конца и края не видно. А у меня дома семеро по лавкам! — он почти кричал. — Мы так решили, вас мы им не отдадим, но и сами воевать не станет. Со станции послезавтра эшелон уходит, домой пора, и нам пора, и вам пора.

И перья страуса склоненные

В моем качаются мозгу,

И очи синие бездонные

Цветут на дальнем берегу.

* * *

В моей душе лежит сокровище,

И ключ поручен только мне!

Ты право, пьяное чудовище!

Я знаю: истина в вине.[5]

Он отложил потрепанный томик и отвернулся к стене. Тогда, в трамвае, он читал Нине это стихотворение. И она смотрела на него с добротой и доверием — так, что, несмотря на студеный зимний день, в груди было жарко?жарко. Тогда круглый год, даже в лютые морозы, было лето. Жизнь казалась яркой и светлой — как заморская Жар?птица из сказки, которую матушка рассказывала ему. А потом… Он тогда приехал в отпуск по ранению, и как громом его ударила новость: Нина выходит замуж за блестящего адъютанта своего отца, графа Хендрикса.

Как она могла?! Ведь она обещала ждать!

Неизвестно, на что надеясь, как потерянный, он бродил возле знакомого дома с высоким крыльцом. И удача улыбнулась ему. Нина выскочила из пролетки — легкая, как перышко, веселая, словно весенняя птичка, но, увидев его, остановилась, будто налетела на невидимую стену. Они стояли друг напротив друга. Казалось, в молчании пролетели миллионы лет, и оба они успели состариться, умереть и обратиться в прах, разлетевшийся по ветру.

— Простите, — она с трудом выдавила это слово из себя.

— Вам не за что просить прощения. Напротив, вы простите, что я вынудил вас ждать так долго. Мои поздравления. Желаю счастливой жизни.

Он повернулся и зашагал прочь. Спина прямая, шаг размеренный, носки вытянуты.

— Постойте!.. Постой! Это отец. Он настоял! Я не хотела! — закричала она ему вслед.

На душе было удивительно пусто.

Голова болела все меньше. Он, как тогда, в отпуске, впал в некоторое странное оцепенение. Безропотно, под одобрительное ворчанье унтера начал собирать вещи. Как вдруг снаружи донесся какой?то шум, перебранка.

— Офицера вашего нам отдайте! Он противник революции! Долой кровопийц!

— Не угомонятся никак, — по?бабьи вздохнул Голованов. — Вот что, ваше благородие, собирайтесь быстрее. Пока они там спорят, я тихонько выведу вас, подождете нас на станции, мы по…

Унтер замолчал на полуслове, потому что тяжелый окопный нож по самую рукоятку вошел ему в грудь.

— Ты предатель, унтер?офицер, предатель и дезертир, — тихо сказал он. — А я русский офицер и не намерен бегать от всякой сволочи.

Так, быстро покидать вещи в вещмешок. Только самое необходимое. Маленький трофейный маузер — в задний карман бриджей и два нагана в карманы шинели. Еще в вещмешок перекочевали несколько ребристых яиц ручных гранат. Взять винчестер Голованова. Уже на пороге он вдруг обернулся, как будто что?то потянуло его назад. Точно! На краю стола остался томик стихов с надписью, старательно выведенной аккуратным старомодным почерком: «Моему милому мальчику! Съ светлымъ праздникомъ…» Сунув его за пазуху, он осторожно приоткрыл дверь и тихо крадучись направился по траншее. Он знал место, откуда будет удобно зайти в спину этим сволочам, забывшим о присяге и потерявшим страх Божий.

Бунтовщики обнаружились скоро, на подходе к расположению разведчиков. Дюжины три солдат стояли, требуя немедленно пропустить их к негодяю и противнику революции, ранившему уважаемого товарища Василькова. Сдерживали их трое разведчиков, и он испытал невольную гордость за своих людей.

Удобно положив винтовку на край траншеи, молодой офицер высадил все пять патронов, целясь в наиболее активных, и следом сразу метнул две гранаты. Грохнули взрывы. Солдаты залегли и открыли хаотичный огонь в его направлении.