Небеса ликуют - Андрей Валентинов

Я взялся за ручки двери — и замер. Повеяло сквозняком.

За что хвататься — за нож или за распятие? За нож — вернее, но его-то я и не ношу.

Темнота дышала, холодный ветер из раскрытого окна задувал искры, не позволяя загореться труту. Фитиль свечи окаменел, заострился колом…

…Она сидела в кресле — недвижная, все в том же черном платье. Мантилья брошена рядом, руки в темном шелке сцеплены на коленях.

— Надо было закрыть окно, — выдохнул я, стараясь говорить спокойно. — Холодно!

— Правда? — Франческа удивленно оглянулась, плечи дрогнули. — А я и не заметила. Долго гуляете, Адам!

Она ошибалась. Лучше бы мне задержаться до рассвета. А еще лучше — до полудня.

— Пришла попрощаться. Нам запретили выступать, так что бедным комедиантам, посмевшим глумиться над духовным саном, придется поискать другой город. Они уезжают завтра.

…Я так и не понял, чего боюсь. Темноты? Открытого окна? Того, что уезжают «они», а не «мы»?

Рука скользнула за ворот. Распятие! Сразу же стало легче.

— Хотела вас спросить, святой отец. Вы думали, что вас пригласила на свидание я. Думали — и не пришли. Почему?

Лучше всего отшутиться. Но слова замерзали, не сходя с языка.

— Вы странный священник, Адам.

— Странный, — вздохнул я. — На что вы обиделись, синьорина? На то, что я принял бедную Климену за вас? Или на то, что я остался дома?

— Вас не было дома…

Слова прозвучали равнодушно, сухо. Ладонь, сжимавшая распятие, покрылась потом.

— В тот вечер я сама думала заглянуть к вам в гости. Как сегодня. Но мне не везет…

Я почти поверил. Почти — наш хозяин внимателен к гостям своих постояльцев. Но в то утро он промолчал.

— Что с вами, синьор гидравликус? — Она медленно встала, легким движением набросила мантилью на плечи. — Знаете, здесь действительно холодно…

Шаг, еще шаг… Она шла медленно, глядя не на меня, а куда-то в сторону. Ее взгляд… Я стиснул зубы.

— От вас пахнет духами.

— Значит, вот в чем дело? Комедиантки вам не по вкусу? А я вам подарок приготовила.

— Какой?

Ее смех был почти такой же, как раньше, — веселый, живой.

— Увидите. Адам, вы что, думаете, я — призрак?

«Извольте видеть, монсеньер. Горло перерезано острым предметом, вдоль грудной клетки и живота — глубокий продольный разрез, глаза отсутствуют, что затрудняет опознание…»

— Та, что была убита, — не Климена.

— Правда? — шевельнулись бледные губы. — А кто же? Ее рука медленно протянулась ко мне, замерла, дрогнула…

…Пальцы, лежавшие на распятии, сжались в кулак…

— Адам! Зачем вы так?

Ее голос внезапно дрогнул, отозвался болью, затянутая шелком ладонь коснулась руки…

…И наваждение сгинуло. Усталая замерзшая девушка прижалась к моему плечу. Негромкий стук — крест с распятым Богом упал на пол.

* * *

Мы сидели рядом, из окна струилась серая предрассветная муть. От очага несло гарью, но это было лучше, чем ледяной холод.

— Ты сказала, что уезжает труппа, а не ты.

— Так оно и есть. — Франческа рассмеялась, прижалась щекой к моему плечу. — Я остаюсь на несколько дней. У меня здесь тетка. Только не в Риме — в Остии, так что пугать тебя я больше не смогу. Ты веришь в призраки?

— Конечно, нет, — охотно подхватил я. — Святая Церковь сие отрицает, а я весьма ортодоксален.

— Ты — поп.

Я вздохнул. Ничего тут не поделаешь. Поп и есть. Да, я не верю в призраки. Не верю и стараюсь забыть о том страшном, что лежало на кровати в доме Дзаконне. О той, что не была Клименой.

— Поэтому… Поэтому я и не писала тебе записок. И, наверно, уже не напишу. Ты знаешь, что следствие прекратили?

Это я знал. Семья Монтечело оказалась не по зубам сьеру Катанье.

— Актрис оскорбляют, насилуют, убивают. Актеры — не люди. А твои попы благословляют убийц.

— Это не так, Франческа.

Я мог бы рассказать ей о Гуаире, но знал — не поверит. В Вечном городе Гуаира мне самому начинала казаться сказкой.

— Пора. Мне действительно пора.

Она встала, накинула мантилью на плечи.

— Мы… Мы больше не увидимся? Никогда? Хотелось сказать «нет». Очень хотелось сказать «нет»…

— Не отвечай, не надо! Знаешь, женщине, тем более актрисе, нетрудно найти хорошего любовника. А вот встретить хорошего человека… Ты — хороший человек, де Гуаира! Жалко, что ты — священник. Но если ты поп — сотвори чудо! Сделай так, чтобы мы встретились!

Она не шутила, и я вновь почувствовал, как пальцы сводит холодом. Чудес не бывает. Особенно — таких.

— Мы… Ты и я… Это неправильно, чтобы так — навсегда! Неправильно!

Кого она убеждала? Меня? Бога?

— Сделай!

Чего она хочет? Ведь мы не брат и сестра, не супруги, даже не любовники. Мы едва знакомы…

Священник и актриса. Даже облако Южный Крест не повенчает нас.

— Киев, — медленно проговорил я. — Август и сентябрь. Я буду там.

…Сказал — и сам себе не поверил…

Она подалась вперед, губы сжались.

— Киев? Ты уже говорил о Киеве! Я узнавала, это где-то в Польше… Хорошо! Я найду тебя, Адам! Прощай! Не забудь о подарке!

…Она уходила по пустой, затянутой утренним туманом улице. Каблучки звонко били тонкий лед…

Подарок я отыскал в углу — большой, в темном мохнатом чехле. У подарка было шесть струн, отозвавшихся на мое прикосновение нетерпеливым звоном.

Откуда она узнала, что я мечтаю о гитаре? Кажется, я ей говорил — мельком, походя… Или не говорил, просто догадалась?

Пальцы легли на деку…

«Клирик не должен играть на гитаре! Вы слышите? Я приказываю вам не брать с собой гитару! Приказываю! Вы обязаны повиноваться!..»

Слушаюсь и повинуюсь, Ваше Высокопреосвященство!

Бурбон, Марсель увидя,

Своим воякам рек:

О, Боже, кто к нам выйдет,

Лишь ступим за порог?

На этот раз песня про славного принца Бурбона звучала в два голоса, да так, что с потолка сыпалась крошка. Пели уже в третий раз — и все с тем же вдохновением. Оно не иссякало — как и вино в кувшинах.