Волшебные искры солнца - Анна Джейн

Я подняла голову и слабо улыбнулась.

– Не думай, что я жила совсем уж ужасно. У меня были деньги. Вернее так – у меня были только они. Сейчас я понимаю, что таким образом отец откупался от меня. Меня не били, не запирали в чулане и даже не эксплуатировали как служанку. Я неправильная Золушка, у которой не было любви и свободы. А крестная фея оказалась…

– Злой волшебницей? – спросил Яр.

– Нет, обычной женщиной, падкой на деньги, – вспоминать Матильду было больно. – Она говорила, что была подругой моей матери, что крестила меня. Возила на ее могилу, рассказывала, какой она была. Помогала мне. А потом я узнала, что она действовала по указке отца, который контролировал меня. Я так доверчиво и широко распахнула перед ней свою душу, не замечая, что она раз за разом плюет в нее. Из-за этого появилось ощущение грязи внутри. Да еще и Алена… – я рассказала Яру о подруге – коротко, без эмоций, хотя в какой-то момент к горлу подкатил ком.

– Почему ты не плачешь? – вдруг задал странный вопрос Ярослав, держа меня за предплечье и глядя в глаза. – Настя, почему ты никогда не плачешь?

– А должна? – спросила я, и он погладил меня по щеке – медленно и осторожно, так, что внутри все замерло. В какие-то мгновения этот парень становился таким нежным, что я переставала думать обо всем на свете, кроме него.

И когда это началось? Когда меня стало тянуть к нему со столь непонятной силой?

Всегда.

Это был неожиданный ответ, сам собой появившийся в моей голове.

– Когда людям больно, они плачут, и это нормально, – ласково и совершенно по-взрослому сказал Яр. – Это не проявление слабости, поверь. Это проявление эмоций, которые ты привыкла загонять внутрь. И в этом нет ничего плохого.

– Я никогда не плачу, – отозвалась я и, не выдержав, коснулась губами его теплой щеки. – Знаешь почему?

– Почему же?

– Потому что им это нравилось.

Детские обиды на родителей есть у всех. Абсолютно у всех – без исключений.

Кого-то обманывали, обещая купить игрушки и сладости.

Кому-то уделяли меньше внимания, чем братику или сестренке.

Кого-то постоянно ругали и наказывали за любую провинность.

А меня ненавидели.

Когда я была совсем маленькой и многого не понимала, мне казалось, что Рита – моя мама. И я очень хотела заработать похвалу не только от отца, но и от нее. Я пыталась привлечь ее внимание, стараясь быть хорошей девочкой. Тогда мне казалось, что если я буду лучше Олеси и Яны, в которых она души не чаяла, то она меня полюбит. Но мачеха всегда отталкивала меня – и, наверное, сейчас я даже смогу понять почему. Но тогда я совсем ничего не понимала и думала, что я ужасный ребенок, что хуже сестер и что вообще хуже всех остальных. Раз за разом мне говорили, что плакать – это плохо, и я, стараясь стать хоть чуть-чуть хорошей, не плакала. Даже когда мне ставили уколы, делали прививки и брали кровь, я жмурилась, но не позволяла себе плакать, за что меня всегда хвалили медсестры.

Заплакала я только один раз. Дело было под Новый год. Утром тридцать первого декабря под елкой мои сестры нашли большие коробки с подарками, а я – не нашла. То ли мачеха забыла про меня, то ли не хотела делать приятное – не знаю, но на праздник я ничего не получила. Глядя, как счастливые Яна и Олеся достают из коробок сладости и красивых кукол, я разревелась – так сильно мне хотелось подарок. Боже, мне было четыре года, я всею душой верила в Деда Мороза, и мне было очень обидно остаться без подарка в такой день! Пахло мандаринами и хвоей, по телевизору шел новогодний выпуск «Ну, погоди!», а мне не дали подарка.

Я разревелась прямо в гостиной у огромной, под самый потолок елки. По щекам катились горячие слезы, текли по шее, попадали за шиворот, а я не могла остановиться. Сестры смеялись – им нравилось, что я хуже них. Думаю, это не их вина – они не знали, что это плохо, и для них тот факт, что мерзкая Настя ничего не получила, а теперь ревет, был смешным. Они вытаскивали конфеты и махали ими у меня перед носом, весело крича, что у меня ничего нет, а значит, я плохо себя вела весь год.

Я ревела долго, пока не пришли взрослые – отец с Ритой и дядя Тим с Ириной. У мачехи на лице была нехорошая улыбочка – она прекрасно понимала, в чем дело. А отец не понял и устало попросил ее меня успокоить.

«У меня и без ее криков болит голова», – сказал он тогда, не глядя на меня.

«На это у нее есть няня», – ответила мачеха.

«У нее выходной, ты же прекрасно знаешь. Сделай что-нибудь».

«Это твоя дочь, ты и делай».

«Хотите, ее успокою я?» – весело спросила Ирина – она была очень молодой, но именно ее я сторонилась больше всего, а потому, стоило тете подойти ко мне, как я рванула вверх по лестнице и, разумеется, упала, больно ударив ногу. Сестры стали смеяться – это им показалось потешным. Рита тоже хмыкнула, а Ирина громко сообщила:

«Жалко, видеокамеры с собой не оказалось – я бы это сняла! Такая смешная, когда плачет!»

Я убежала в свою комнату и залезла под одеяло, где долго плакала, обняв плюшевого медведя, а после заснула.

Вечером кто-то оставил около моей кровати большой пакет, в котором я нашла красивую куклу-принцессу с целым гардеробом и сладкий подарок.

Скорее всего, отец выяснил, что мачеха ничего мне не подарила, и заставил ее купить куклу и мне. А может быть, она сама решила сделать это.

С тех пор я перестала плакать – сначала при других людях, а потом и вовсе забыла, что такое слезы.

Это было слишком давно, чтобы помнить каждую деталь, но я помнила. Помнила и запах мандаринов, и блеск елочных игрушек, и цвет глаз поДарённой куклы, и каждое ее платье, и смех, ставший аккомпанементом моей боли.

Я никогда и никому не рассказывала об этом, а Ярославу рассказала – как на духу. Он внимательно слушал и изредка касался моих волос.

– Ты больше не та маленькая девочка, Настя, – сказал он мне с теплой улыбкой, от которой хотелось таять. – Ты взрослая и сильная. И теперь ты можешь плакать, не боясь, что кто-то будет смеяться над тобой. Да, знаю, это всего лишь слова, но я правда хочу, чтобы ты перестала держать свои эмоции глубоко в себе. Так нельзя. Так нельзя прожить всю жизнь, понимаешь? Слезы – это только симптом твоей внутренней боли. Но ты должна отпустить эту боль, не забивать себя ею изо дня в день. Однажды в тебе не останется места для боли, и ты просто взорвешься, как звезда. Вспыхнешь, как сверхновая. Только знаешь, почему звезды взрываются? Потому что они умирают. А я хочу, чтобы ты светила долго. Насть, мир не такой, как твоя семья, – кончики его пальцев скользнули по моему лицу – от уголков губ к скулам, от скул к вискам, завели за ухо прядь волос, дотронулись до лба. – Глупо бросаться из крайности в крайность. Да, все мы – те, кто тебя любит – знаем, что ты сильная, но если ты будешь плакать, мы не будем думать, что ты смешная или какая-то не такая. Мы примем тебя любой, с любыми эмоциями, с любыми ошибками, понимаешь? Кажется, я постепенно превращаюсь в психоаналитика, – добавил Ярослав.