Иерусалимский покер - Эдвард Уитмор

Торговля для меня мало что значит, сказал Мунк. У тебя есть твоя мечта о Великой Греции. Но ты же сам сказал: я не знаю, чего хочу.

Сиви рассмеялся. Он раскинул руки, будто хотел обнять море.

Чего ты хочешь? Ну конечно же ты знаешь, чего хочешь. Тебе нужна мечта, как и любому. Но неужели мечта — это все? Просто посмотри, что лежит у твоих ног, посмотри и успокойся. Потому что был ли когда-нибудь человек, который стоял на этих берегах и не мечтал? Это Восточное Средиземноморье, юный Мунк, здесь рождаются все мечты. Люди, давшие западному миру его богов и цивилизацию, пришли отсюда, и тому есть веская причина.

Какая причина?

А я уж испугался, что ты никогда меня об этом не спросишь. Странно, как это молодежь отрицает мудрость старости и хочет дойти до всего своим умом. Духовный опыт не может быть передан, только пережит, и с мудростью то же самое. А в чем причина, Мунк? В свете. В чистоте здешнего света. В этом свете человек чувствует, что для него нет пределов. Здесь он учится видеть, и зрелище, что предстало ему на здешних берегах, опьяняет его. Оно вдохновляет на странствия и подвиги. Не останавливаться на достигнутом, идти дальше, проникать глубже, еще и еще. Отсюда любопытство древних греков и бесстрашие, с которым они познавали человеческую душу. Драмы, которые разыгрывались на этих берегах двадцать пять веков назад, три тысячи лет назад, навсегда останутся непревзойденными. Это был смех, это была трагедия, и вот такой-то мы и знаем жизнь. Даже сегодня мы знаем о жизни ничуть не больше. И странно, что они скромно объясняли свой смех и свои трагедии вмешательством богов. Это было совсем не так. Это чудо принадлежало только им. Они и были этим чудом. Они стояли на этих берегах, плакали, смеялись и жили этими жизнями.

Старик улыбнулся и погладил усы.

Ну и что ты думаешь обо всем этом?

Ты бесстыжий романтик, Сиви, вот что я думаю.

Может быть. Все равно свет здесь другой. Его можно ощутить, его воздействия не избежать. Поэтому-то Греция всегда была скорее идеей, чем местом. Когда в прошлом веке появилась современная нация, Александрия и Константинополь были великими городами, а Афины — просто пустынной равниной, на которой горстка пастухов пасла стада у подножия Акрополя. Но это не важно. Идея не умирает. Она только дремлет, и ее всегда можно разбудить. Скажи мне, услышал бы кто-нибудь когда-нибудь о дорийцах, если бы они остались у себя на севере, кочуя вдоль Дуная? Всего-навсего очередное ничего не значащее племя в Центральной Европе три тысячи лет тому назад, которое заботится только о своем зерне и домашних животных и замышляет очередной набег на несколько миль вниз по течению? Этого вполне достаточно, чтобы школьник уснул над учебником. Но дорийцы там не остались. Они сообразили, что надо мчаться сюда, а здесь они научились мечтать — и мечтали, — и результатом стала Древняя Греция во всем ее блеске. Да, Мунк, дорийцы должны послужить тебе уроком. Кстати, когда ты выполнял задание «Сар», до каких пор тебе удалось проследить следы Стронгбоу?

До южных окраин святой земли, вот и все. Ничего более конкретного.

Вот как? Что ж, могу тебе сообщить, что его путь закончился в Йемене. Там он умер.

Стронгбоу мертв?

Да, уже четыре года. Это случилось как раз перед войной. Вовремя, ты не находишь? Одна из крупнейших фигур девятнадцатого века, наследник Иоганна Луиджи в этой части мира, умирает накануне великой войны, которая положит конец его веку.

Откуда ты все это знаешь?

Откуда? промурлыкал Сиви. Разве я не знаю все чужие тайны? Такая уж у меня репутация, но в этот раз все оказалось куда проще. Мне сказал сын Стронгбоу.

Сын? Я не знал, что у него есть сын.

Тем не менее он есть, но я не могу открыть тебе, кто это. Он носит другое имя.

Мунк рассмеялся.

В этой части света вообще существует хоть кто-нибудь, кто не откровенничал бы с тобой?

Они вернулись в сад. Сиви откупорил бутылку узо, стоявшую на столе, и принюхался к горлышку. Он одобрительно кивнул и наполнил стаканы.

Чай нам сегодня не поможет. Определенно нужно узо, замутим прозрачную жидкость солидной порцией льда.[26]Очистим сознание перед наступлением вечера. А пооткровенничали со мной еще не все. Но я не удивлюсь, если кто-то, кто еще не успел собраться с мыслями, решит воспользоваться моими услугами сегодня вечером, разумеется после того, как стемнеет. Видишь ли, дело в том, что, когда я сопоставляю факты, это вселяет в людей уверенность и спокойствие. С одной стороны, мой отец был вождем войны за независимость Греции и большим другом Байрона. Мужественная героика, иными словами, звуки горна, атака, развевающиеся плащи, занесенные мечи и сурово сдвинутые брови, поэт-воин в стремительном галопе и все такое. И есть другая сторона: все знают, что когда я приду в оперу и сниму плащ, то мое платье и мои украшения окажутся столь элегантны, что ни одной женщине и не снилось. Я, короче говоря, есмь воплощение причудливых противоречий жизни. И потому достоин доверия.

Мунк рассмеялся.

А почему ты вспомнил о Стронгбоу, Сиви?

Мечты, разумеется. Мечты, грезы молодости.

Да, задумался Сиви. В твоем возрасте я мечтал стать великим ученым, и все из-за труда Стронгбоу.

Что? Ты хочешь сказать, у тебя тоже есть экземпляр?

Конечно. Тридцать три тома, посвященные левантийскому сексу, и чтобы у меня их не было? Это немыслимо. Но почему «тоже»?

Выяснилось, что у «Сар» хранился экземпляр. Никто из мужчин в нашей семье об этом не знал.

Сиви весело хихикнул.

Правда? Что ж, очевидно, их жизнь прошла не так однообразно и нудно, как я думал. Кажется, дождливыми вечерами на берегах Дуная, когда «Сары» допоздна засиживались в конторе, они не без приятности проводили время. Но может быть, они просто были немного сентиментальны. Ведь этот труд — далеко не то, чем его обычно считают. Вообще-то две трети его посвящены описанию любовной связи Стронгбоу и нежной персиянки, когда ему было девятнадцать, и это наиболее совершенная история любви, которую я знаю, пастораль, идиллия, она любую женщину способна довести до обморока. Я хотел сочинить парный к этому труд о византийском сексе. Левантийский — это одно, но византийский? Книга у меня получилась бы действительно захватывающая.

А что случилось?

Я написал ее план на двух страницах, и меня начали терзать сомнения. Стронгбоу правильно замечает, что существует девять полов, а поскольку я могу похвастаться принадлежностью лишь к нескольким из них, как бы, по-твоему, мне удалось соблюсти точность? Я понял, что не смогу быть равно компетентен во всем, и отказался от этой затеи. Время великих свершений, кажется, прошло. Теперь Александр Великий стал бы гораздо тщательнее готовиться к своим подвигам. Кстати, об Александре: мы знаем, что он любил нескольких женщин и нескольких мальчиков, свою лошадь, одного-двух друзей и по меньшей мере одного евнуха. И если мы знаем все это, только представь себе, чего мы не знаем. Конечно, в те времена у людей были куда более разнообразные вкусы.