Женить нельзя помиловать - Вячеслав Шторм

— Теперь выношу! — мрачно отрезала она. — И вообще, в отличие от соли, которую вы поглощаете в жутких количествах, они очень полезны!

Я понял, что сейчас продолжать с ней беседу — себе дороже. Поэтому пожал плечами и отправился вниз. Заказывать артишоковый салат и творог.

Вот так мы покинули Флоридол, в прямом и переносном смысле несолоно хлебавши. Спасибо хоть, у каждого было при себе некоторое количество денег, на которые мы худо-бедно пополнили дорожные запасы. Жадина Римбольд, разумеется, поныл немного насчет бездумно растраченного ясака КГБ и робко предложил завернуть в недалекий Стоунхолд или, на худой конец, Гройдейл, но Глори взглянула на него так, что гном тут же заткнулся и безропотно сдал в общий котел всю наличность. Путешествие по предгорьям заняло восемь дней и, кроме ворчания Глори, привязывающейся к любой ерунде и с легкостью переплюнувшей даже ворчуна Римбольда, ничем особенно не запомнилось. Правда, еще Ветерок ухитрился так неудачно наскочить на острый обломок базальта, что разрезал кожу на лапе. Если взять в расчет, что из шкуры драконозавров изготавливают самые прочные неметаллические доспехи, то можно хотя бы отдаленно представить ее толщину, а также всю подростковую дурь Извергова сыночка. С другой стороны, нет худа без добра — теперь, по крайней мере, мне не приходилось вести малолетнего хулигана на коротком недоуздке, молясь про себя, чтобы он не сиганул куда-нибудь в пропасть.

Но вот мы поднялись в горы, строго по плану Перевалили через Становой Хребет и углубились в совершенно дикую и необжитую местность. Впереди были еще два-три дня пути и таинственное Ущелье Хрюкающей Погибели, а дальше — Дальне-Руссианский Предел. Так думали мы и не подозревали, что сначала нам придется столкнуться еще кое с чем. Точнее — кем. А еще точнее — с бабкой Штефой.

Как ни странно, первым ее заметил не я, возглавляющий нашу небольшую колонну, и даже не Бон, а сидящий у него за спиной Римбольд. И не просто заметил, а сморщил нос, будто нюхнул чего-то исключительно гадкого, фыркнул и отвернулся, что-то бормоча под нос.

— Что ты говоришь? — поинтересовалась едущая следом Глори.

— Лепрехуном воняет, — брезгливо пояснил Римбольд, как и любой другой гном никого так не ненавидящий, как своих дальних родственников, и махнул рукой куда-то вперед и влево.

Я пригляделся и обнаружил в тени под козырьком нависающей над дорогой скалы, редкостной величины вязанку хвороста, перетянутую просмоленной веревкой. «При чем тут лепрехуны?» — пронеслось в моей голове. Как бы отвечая моим мыслям, часть вязанки зашевелилась, и я понял, что рядом с хворостом сидит тот, кто его собрал. Бабка лепрехунша была маленькой — куда меньше нашего бородатого приятеля, отнюдь не считающегося среди своего народа здоровяком, — и сморщенной, как перележавший в кадушке с рассолом огурец. Одета она была в какую-то невообразимую рванину из тех, о которых говорят «на дыре дыра». Но главное — ее ноги. Они были обуты в грубые башмаки, и если левая просто поджата, то правая вывернута под таким углом, под которым нижние конечности не сгибаются ни у кого из известных мне разумных существ. Да и верхние тоже.

Несмотря на свое бедственное положение, бабка отнюдь не выглядела подавленной. Напротив, когда мы поравнялись с ней и остановились, она достала откуда-то из своего рванья излюбленную лепрехунами коротенькую трубочку, прикусила мундштук на удивление крупными крепкими зубами — Изверг что-то одобрительно проворчал — и поинтересовалась:

— Ну шо, так и будем стоять или кто-нибудь все же угостит стаг'ую женщину огоньком?

— Вам нужна помощь? — спросила Глори.

— Деточка, если бы мне нужна была помощь, то я таки пг'осила бы помощи. Но я пг'ошу пг'икуг'ить.

— Курить вредно! — фыркнул Римбольд.

— Жить вообще вг'едно, гномик, — сверкнула глазами бабка, — от этого умиг'ают. Но бабушка Штефа не собиг'ается умиг'ать, даже не покуг'ив пег'ед смег'тью. Подавив вопль возмущенного столь нелестным обращением гнома и сняв его с седла, Бон спешился сам, нащупывая трутницу и огниво. Чирк, чирк! — и лепрехуншу окутали густые клубы на редкость вонючего дыма. Любопытный Ветерок, сунувшийся было обнюхать бабкин башмак, отскочил в сторону и оглушительно чихнул.

— Да шоб ты был здог'ов! — ухмыльнулась старуха.

— Что с вашей ногой, уважаемая Штефа? — поинтересовалась тем временем Глори. Старуха критически оглядела вытянутую ногу и жизнерадостно пыхнула дымом:

— Таки мне подозг'евается, шо всё.

— В смысле?

— В смысле она сломана в двух местах, и, шоб я ошибалась, сг'астись ей уже не светит.

— Почему?

— Потому что я живу в дневном пег'еходе отсюда. Потому что с такой ногой я не пг'ойду и двух шагов. Потому что даже если и пг'ойду, то без хвог'оста. Потому что без хвог'оста я не смогу согг'еться и сваг'ить похлебку. Потому что без тепла и похлебки я в гог'ах очень ског'о окочуг'юсь. Потому что пг'оез-жают тут г'едко, и никому нет дела до того, окочуг'ится ли стаг'ая Штефа или таки нет. Я пг'ава, гномик?

Наш бородатый приятель демонстративно отвернулся, сложив руки на груди.

— Римбольд! — возмущенно воскликнула Глори. — Как ты можешь?!

— А при чем тут я? Я что, что-то сказал?

— Нет, но ты подумал!

— Ну, знаете! — всплеснул руками гном. — Мне что, уже и думать запрещено?!

— О том, чтобы оставить беспомощную старую женщину на верную погибель — да!

— Ой, да шо ты его уговаг'иваешь? — ехидно поинтересовалась Штефа. — Он же гном! Лучше езжайте себе и дайте стаг'ухе насладиться последней тг'убочкой. По кг'айней мег'е, на мои косточки никто не плюнет!

Щеки Глори вспыхнули:

— Как вам не стыдно болтать такую ерунду?!

— О-е-ей! Деточка, на пог'оге смег'ти это глупое слово как-то сг'азу забывается! И г'азве я таки не пг'ава? Вы посмотг'ите на него — зыг'кает так, будто я спег'ла заветный г'облог' его покойной бабушки!

Эта тирада окончательно добила Римбольда. Он демонстративно взобрался обратно на Забияку, поерзал, устраиваясь поудобнее, и громко спросил:

— Ну что, мы уже едем?

— Уже нет, — вздохнул я, прикидывая, из чего можно смастерить лубок для бабкиной ноги.

Неприятности Римбольда — и наши заодно — одной только задержкой, увы, не ограничились. После того как я с грехом пополам вправил бабкину вывихнутую ногу (попутно наслушавшись от страдалицы таких проклятий, что даже Изверг стал шумно фыркать, выражая свой восторг) и туго прибинтовал к двум дощечкам, выяснилось, что: без поддержки старая карга в седле не удержится; Изверг категорически отказывается везти кого-нибудь, кроме меня; с Глори ехать бабка категорически не желала сама («Шоб все люди думали невесть шо, когда одна девочка будет обнимать дг'угую?!»). Оставался только Забияка.