Серебряный осел - Владимир Лещенко

«Верующие должны представать перед светлым ликом бога не только чистыми душой, но и чистыми телом», – гласил соответствующий эдикт.

Термы, вмещавшие одновременно до десяти тысяч посетителей, выглядели роскошно – хоть снаружи, хоть внутри.

Тут можно было не только расслабиться, вымывшись и пройдя сеанс расслабляющего массажа, но и вволю попировать, поиграть в кости или шашки, в индийскую «смерть царя», а также приобщиться к источникам человеческой мудрости в библиотеке и читальных залах. При этом за вход в баню взималась чисто символическая плата в четверть асса.

Очередное неловкое движение носильщиков заставило Гавейна вынырнуть из полудремы, навеянной мерным покачиванием паланкина.

– Эй, там! – рявкнул, высунувшись из-за занавесок. – Не дрова везете…

Да так и обмер.

Протер глаза. И даже ущипнул себя за бок, чтобы удостовериться, что это не сон. Потом проделал то же самое с боком Парсифаля, отчего прикорнувший блондин завопил благим матом.

– Цыц! – сунул ему под нос воин свой огромный волосатый кулак.

– Что такое, приятель? – встревожился юноша. – На тебе лица нет. Снова Ланселата на драконе увидел?

Бородач смерил его взглядом, не обещающим шутнику ничего хорошего.

– Осел!

– Ничего себе! – вскипел блондинчик. – За осла ответишь, дубина!

– Да елы-палы! Не о тебе речь! Там, на улице, наш осел!

– Где?! – не поверил охотник за святым Граалем.

– Вон! – ткнул пальцем за занавеску крепыш. – Выходит из бани!

– Да ладно тебе!

Парсифаль осторожно высунул нос из паланкина. Как он и предполагал, никакого осла поблизости не наблюдалось.

Как же, осел, посещающий на досуге термы.

Хороша шуточка.

Однако же достало бедного Гавейна. А ведь вначале потешался над «глупыми кошмарами» Парсифаля, к счастью прошедшими со времени нелепого конфуза на причале в Брундизии.

Вот ведь как вышло. Сам исцелился, а его соратник подхватил проклятую «ослиную болезнь».

– Ну и где же твой осел?

Озадаченный Гавейн пожал плечами:

– Но я только что видел, как он выходил из бани!

– Из бани?! – взревел потомок патрициев и германских ярлов. – Ты идиот!

– Я?! – Гавейн встряхнул Парсифаля за грудки. – Да ты сам…

– Нет, это ты осел! Из-за тебя мы уже чуть не свернули шею в Брундизии! Тебе всюду мерещатся ослы, а я отдувайся!

– Из-за меня?! А кто торговался из-за нескольких паршивых ауреусов с корабельщиком? На девок все выгадывал…

– Ну я же не некоторые, мальчиками не интересуюсь…

– Что?!! Что ты сказал?!

– Что слышал!

И добавил:

– Эх, правильно Атаульф таких, как ты, на кол сажал…

После чего кулак бывшего Мечехвоста соприкоснулся с челюстью белокурого потомка тевтонов.

Трудно сказать, был ли Гавейн самым плохим солдатом ордена, но вот, видимо, в кулачном бою он был не самым последним. Во всяком случае, Парсифаль вылетел вон из паланкина, хотя особенно размахнуться его спутнику было вроде как и негде.

И пока ошеломленный блондинчик катался в пыли, Гавейн, не теряя времени, кинулся туда, где скрылись тот самый осел с девкой.

Но, свернув за поворот, Гавейн оторопел.

Он оказался на площади перед рынком, вернее на рыночном заднем дворе, на котором вместе с Гавейном и несколькими торговцами было не меньше полусотни ослов, ожидавших своих хозяев, уже потихоньку заканчивавших торговлю.

В глазах воителя Круга Стоячих Камней буквально зарябило от серых морд, длинных прядающих ушей, больших черных глаз…

– Сволочь длинноухая! – прошипел Гавейн. – Замаскировался, значит? Думаешь, спрятался от меня? Все равно я тебя на колбасу пущу, слышишь ты, рапсод недоделанный?

Внезапно он обнаружил, что один из серых, а именно серебристого оттенка, молодой, кандийской, кажется, породы, при последних словах дернулся и подался назад.

– А, попался! – торжествующе заорал Гавейн. – Не уйдешь теперь!

Подскочив к жалобно вскрикнувшему животному, он схватил его под уздцы и принялся остервенело тащить на себя. Потом схватился за пояс, но вспомнил, что меч остался в гостинице, а кинжал он отдал треклятому Парсифалю.

Намотав уздечку на кулак, бородач принялся озираться в поисках какого-нибудь оружия или хотя бы камня, чтобы проломить череп проклятому превращенцу и покончить с преследовавшим его ушастым кошмаром.

– Оставь моего Оберона в покое, ты… – К разъяренному Гавейну подскочил какой-то мужичонка.

– Пош-шел прочь! – заревел не хуже осла здоровяк. – А, так вас тут целая шайка?!

От страха и злости он вообще почти перестал что-либо соображать.

– Отпусти Оберона, проклятый развратник! Люди, граждане, что же это творится? Последнего осла отбирают! Стыд уже потеряли совсем! Мало им овец с козами, так вот еще и кормилец мой понадобился!

Гавейн не успел ничего сделать, как вокруг образовалась небольшая толпа из дюжины человек.

Все крепкие, с мускулистыми узловатыми руками. У двух на поясах ножи, а на простонародных лицах, что характерно, никакого почтения к высокородному господину.

– Отпусти ослика, содомит, – пробурчал один из торговцев, совсем уже разбойничьего вида детина, – и что больше всего напугало Гавейна, – с крестом на широкой волосатой груди.

– Э-э, отдайте мне его, я заплачу… – жалобно ответил рыцарь.

– Что-о?! Чтоб я своего славного Оберончика вот этакому на позор отдал! – разъярился мужичонка.

– Бей его, злодея! – выкрикнул кто-то…

Но судьба смилостивилась над незадачливым Гавейном.

На площадь с выражением безумной ярости на лице вылетел Парсифаль. В одной руке у него была дубина, в которой можно было узнать рукоять паланкина, в другой – кинжал Гавейна.

И завертелась дикая кутерьма.

Орландина решила, что спит.

Потом подумала, что слишком уж яркий и живой сон получается.

Но, скорее всего, она все-таки спит.

Ибо оказалась она не где-нибудь, а в Солдатской слободке, солнечным утром, да еще в теле двенадцатилетней девчонки – себя самой.

И стоит она на площадке, где обучали молодняк, держит в руках учебный деревянный меч, а к ней вразвалочку идет смуглолицая и разрисованная тетка в замшевой жилетке, какую носят краснокожие из-за океана, – материна приятельница Торикваль, лучшая мечница среди женщин-воинов вольного легиона. Ее наставница.

Но размышлять было некогда: начинайся учебный бой.