Шмагия - Генри Лайон Олди

По всем приметам, доля ребенка определилась.

В полные мастера — или «завотчики», как говаривали в слободе, — дед младенца выбился недавно. Пройдя трудный путь от кожемяки-наемника до опытного строгаля-юфтевика, Кирей Швеллер скопил деньжат на собственное заведение. Конкуренция в слободе по тем годам сложилась варварская, могли и подпалить втихомолку. Но упрямства деду было не занимать. Зря, что ли, в молодости он утопил в Тайных Удах какого-то змея, сильно досаждавшего Ятрице?!

За подвиг магистрат наградил героя похвальной грамотой.

Сперва мастерская Швеллеров была по совместительству еще и сапожной. Позднее сапожники отделились: им не хватило места. Кожевенный промысел — дело сезонное, лето-осень, пока река не встала. Слобода треть года пахала, как проклятая, а две трети пролеживала бока на печи, подъедая запасы. Не таков был ушлый Кирей: он догадался обустроить работу не только в сезон, но и с поздней осени до ранней весны, задымив кострами всю окраину. В «пустые» дни было проще найти работников за мизерную плату. Да и скот били «на снежный поворот», так что закупка шкур приносила изрядный доход против весенней. Бьорн Мяздрила, сын Кирея Змееборца, поддержал и приумножил отцов промысел — в итоге Леонард, сын и внук, пришел на готовое счастье.

Так и случилось. Юный наследник исправно сосал мамкину грудь, рос не по дням, а по часам и играл дедовыми перстнями из железа, какие имеет всякий кожемяка. Дитя выучило слова «бахтарма» и «шакша» раньше заветных «папа» и «мама». Подростком Леон, нимало не утомясь, мог ворочать барку — большой чан для отмоки. Юнцом, тринадцати лет от роду, на спор рвал ремни, толок корье в укор бывалым дуботолкам, ловко работал стругом и «ощупкой» различал тертую кору лещины, мимозы и дерева кебраччо.

Родители нарадоваться не могли на сыночка.

Когда б не одна беда: дитя желало колдовать.

Ну, в детские годы тут дивиться нечему. Кто из сопляков не щелкает пальцами, «превращая» обидчика в гада подколодного? Кто не бормочет «Колдуй, баба, колдуй, дед!» над горкой щебня, творя из пакости золотишко, наподобие мудрых алхимиков Санкт-Крюковца? С возрастом эта глупость обычно проходит. Ан у Леона не прошла. В волшебных играх детворы он был заводилой: никому не удавалось столь искусно помавать руками, никто не умел так увлекательно выложить «ложный солнцекрай», совсем как настоящий. Окажись рядом некий Андреа Мускулюс, консультант лейб-малефициума, то сказал бы небось, что в действиях малыша есть система. Чудная, несообразная система, которая в наличии имеется, а результатов не дает, и даже наоборот. Но, к счастью или несчастью семьи Швеллеров, до рождения Андреа Мускулюса оставался еще изрядный срок. А других чародеев в Красильной слободе не обреталось.

Те же волхвы или маги, кто приезжал заказывать особые переплеты — Бьорн Мяздрила освоил сей полезный промысел и сыну науку передал, — никак не замечали юнца-кожевника с его дурными забавами. Большой птице — большой насест. А кто там вокруг копошится, на тех мы клювом щелкали.

Скандал разразился летом, накануне четырнадцатого дня рождения Леона.

Начался скандал, как обычно, с хорошей мысли, посетившей Бьорна-отца за семь месяцев до праздника. Раз сынуля мастак бормотать невнятицу и шевелить пальцами, надо отдать его в чародейное ремесло. Без отрыва от производства. Волшебник-кожевник вдесятеро приумножит славу мастерской. Бьорн уже в мечтах видел сокращение числа наемных работников: скребок сам скребет, сапоги сами топчут, корье само бьется. Да и счастье, невыразимое словами, воссияв на лице молчуна-сына, радовало строгого, но любящего отца. Других наследников у Мяздрилы не было. Тетушка Гретти после Леона рожала одних пацанок, а посему Бьорн видел в сыне продолжение себя самого.

Сперва обратились к ведьме Эсфири Лимисдэйл, бабке приснопамятной Мэлис.

Полгода с гаком, закончив работу в красильне, юный Леон бегал за реку — учиться колдовству. Сейчас, спустя сорок лет, лысый и пузатый Леонард Швеллер вспомнит эти месяцы, как счастливейшие в своей жизни. Он учился взахлеб, видя в ученье смысл и цель всего своего существа. Словно незрячему от рождения открыли глаза на краски мира. И чем дольше он учился, тем больше мрачнела опытная ведьма.

Милый парнишка, бычок со взглядом фанатика, оказался бездарем.

Полным и абсолютным.

— Я не возьму ваших денег, — наконец сказала она мастеру Бьорну, когда Мяздрила принес очередной месячный взнос. — Это пустая трата времени. Ваш сын никогда не станет чародеем.

Леонард расплакался. В первый и последний раз. Больше никто не видел слез на жестком, упрямом лице Швеллера-младшего. А папаша Бьорн не поверил. Как тут поверить, когда сын отдает ученью все силы! В семье Швеллеров твердо знали: усердье и труд всех перетрут! В частности, утереть нос нахалке-ведьме тоже следовало бы.

— Деньги ваши! — рявкнул папаша, отстаивая честь семьи. — Вы их заработали, Эсфирь. А мы, драный хоз, поищем достойного учителя! Чтобы был не чета захолустной ведьмочке… Хвала Небесному Страннику, не обеднеем!

И Леонард, верхом на осле Дудке, с тремя фартингами в кармане и векселем на лавку менялы Дюпона, отправился в Малую Корендру, на юго-восток от Ятрицы: проситься в науку к волхву Грознате. О волхве ходили разные слухи. Суровый и бескорыстный, Грозната ходил по приютам, отбирая талантливую малышню, после чего учил их бесплатно. Многие птенцы волхва позже разлетались из гнезда, неся в карманах рекомендательные письма к иным магам: строгий наставник без промаха различал силу маны каждого. Но выдержать годы подле волхва, скорого на руку и брань, удавалось единицам.

Например, некоему Андреа Мускулюсу, который еще не родился.

Пробыв в Малой Корендре менее суток, Леонард Швеллер направился в обратный путь. Везя отцу одно-единственное слово волхва.

— Глухо, — сказал Грозната, прежде чем повернуться к просителю спиной.

Скажем честно, папаша Бьорн даже обрадовался. Идея волшебника-кожевника со временем потускнела, роняя позолоту, в мастерской не хватало умелых рук сына, а упрямство лишь тлело в глубине, скудея день ото дня.

— Ну и хрен с ними, — утешил сына Мяздрила, имея в виду тупую ведьму, наглого волхва и суку-судьбу. — Тоже мне, счастье: чары строить! То ли дело хорошую шагрень выскоблить…

На следующее утро любимый сын сбежал из дома.

Хорошо хоть папаша Бьорн, страшный во гневе, не догадался проклясть сына публично. Но в доме Швеллеров, новом, только что отстроенном доме, было запрещено поминать блудного наследника. Под запрет не попадал только дед Кирей. Старик плевать хотел на запреты Мяздрилы, поминая внука где попало и когда вздумается, а ворчание Бьорна утешал кулаком. Дед и узнавал от случайных прохожих судьбу внука, перебирая редкие сведения, будто драгоценные монеты.

Леонарда видели в Осиновце: парень молил ведьмака Хранделя взять его в науку. Настырности парню было не занимать: ведьмак плюнул, взял и спустя три месяца, со слезами на глазах, выгнал прочь трудолюбивого молодца. «Булыжник для перстня не огранить!» — рыдая, сказал Храндель. Позже Леонарда встречали в Крутовражье: он учился у бродячих кобников их смутному ремеслу, учился со старанием, ничему не выучился и был изгнан из общины. Говаривали страшное: парень добрался и до Чуриха. Неизвестно, чему он обучался у тамошних некромантов, зато известно другое: из Чуриха Швеллер-младший ушел живой, ничего не освоив из мрачных наук.