Мефодий Буслаев. Огненные врата - Дмитрий Емец

Однако тело, внешне не сопротивляясь, вело себя как хитрый лакей и постоянно подстраивало ему ловушки.

Вот что Мамзелькина называла «играть на гармошке».

* * *

Ирка не ошиблась, спеша на призывные автомобильные гудки. Отделенный от нее металлической оградой Сокольников, Матвей Багров вылезал из Бабаниной машины, на которой заезжал за продуктами после занятий с Дашей. Это был праворульный японский микроавтобус с подъемником, втягивающим коляску. Ирке машина казалась похожей на бочку Диогена – такая же пузатая.

– Забегалл Замучевич Усталкин? – крикнула Ирка в просвет между прутьями.

– Хуже. Всенадоел Потебесоскучиков Магазинбегов! – отвечал Багров.

Это была их внутренняя игра с несуществующими именами.

– Чего так долго?

– Да все ваш автобус! Скрипит и еле тащится! Бензин небось левый залили! – пожаловался Матвей.

У Ирки была другая гипотеза.

– А с ручника ты его снял?

Матвей смутился, потому что Ирка, как всегда, угадала. Права он получил всего два месяца назад и теперь изредка одалживал автобус у Бабани, когда нужно было куда-нибудь отвезти Ирку. Последние же недели получалось, что микроавтобус вообще стоял у них, прочно забыв обратную дорогу к Бабане.

– Тебе не тяжело без машины? – спросила у нее недавно Ирка.

– Что ты, что ты! Гораздо лучше! – очень горячо и убежденно ответила Бабаня.

И тут же начала развивать теорию, что сейчас она больше двигается и вообще у нее вырабатывается троллейбусное осознание Москвы. Она только сейчас узнала, что, оказывается, всю Москву можно пересечь на трех трамваях или троллейбусах, получив от этого огромное удовольствие.

– А как же ты шитье свое возишь? – подозрительно спросила Ирка.

Она знала, что один занавес может весить килограммов сто. А всякие костюмы менестрелей и громадные бальные платья для массовок – вообще неподъемный груз.

– Ну, когда очень надо, мне выделяют транспорт из театра… Видела бы ты водителя! Вот такой вот великанище! Широкая душа! Природное благородство! – с восторгом сказала Бабаня.

Ирку жертвенность Бабани пугала. Она видела, что Бабане самой для себя жить неинтересно. Она живет только для нее. Наверное, в этом и состоит суть любви – сгорая самой, обогревать других. Если бы свеча не горела, что бы такое она была? Желтая липкая палочка с торчащей из нее ниткой.

Матвей перекинул через ограду два продуктовых пакета. Заехать в парк, как это делала поливальная машина, он не мог. Охрана не пропустила бы его через шлагбаум.

– Покараулишь сумки? Только машину в ближайшем дворе припаркую! – крикнул он Ирке.

– Покараулю то, что от них останется, – пообещала Ирка. – Ты вскормил огромную мышь.

Чтобы слова не расходились с делом, она проковыряла в пакете дыру и выудила сыр-косичку. Ирке вспомнилось, как среди зимы, когда они только переехали, Матвей пригласил Бэтлу, Дафну и Эссиорха на борщ, который, как оказалось, никто не приготовил. Сколько было шуток по этому поводу. «Ну кто тут главный борщевик? Ирка, почему ты ничего не наборщила? Я-то борщу, а ты перебарщиваешь!» – кричала Дафна.

Ирка засмеялась. Расплетая сыр-косичку, она наблюдала, как Багров разворачивается на узенькой улочке. Разворачивался он, мягко скажем, не блестяще. Возможно, потому, что учился на левом руле и на убитых «Жигулях», а потом сразу пересел на высоченную праворульку с коробкой-автоматом. Ирка смотрела и ощущала, что любит все, что делает Матвей, каждое его движение, включая даже и то, что выходит у него средненько.

Ей было хорошо с Матвеем эти полгода, несмотря даже на то, что на свои ноги она старалась не смотреть. Вообще Ирка жалела иногда, что они у нее есть. Болтается что-то такое длинное, ненужное, мешающееся. Лучше бы ампутированные обрубки. Она иногда встречала ампутантов на спортивной площадке Сокольников и видела, как ловко они перебрасывают свое укороченное тело через всевозможные препятствия.

Ирка видела, как Матвей заезжает в ближайший двор. Вот загораются «стопы» микроавтобуса, он притормаживает и поворачивает. А потом все скрыл от нее длинный узкий дом. Отделенная от Матвея забором, улицей и домом, Ирка ждала. Прошла минута, две минуты, затем пять… Ирка постепенно начинала тревожиться. Ну чего он копается? Может, кого-то поцарапал и они там разбираются?

Она жадно разглядывала дом – обычный московский, закрывающий от нее Багрова. Ирка ненавидела его за это. Зачем было строить дом именно здесь, зная, что Матвей окажется с одной стороны, а Ирка – с другой? В чем логика этого действия? И неважно, что отгрохали его сорок лет назад, задолго до ее рождения. Могли бы догадаться, напрячь извилины!

На балконе третьего этажа стоял и курил мужик в майке: обмякший, вялый, дряблый. Видно, что ничего не хочет, ни к чему не стремится, ни о чем не думает. Страшно, до боли страшно смотреть. Ирка подумала, что даже наказания ему никакого в вечности не нужно: просто оставить все, как есть, и это будет хуже всякого наказания. «А я-то чем лучше? Мы сами свое наказание. Никто нас так не накажет, как мы себя накажем», – нагнала ее мысль.

Злополучный дом загораживал от нее Багрова. Бывшая валькирия была прикована к нему, разглядывала его. В глаза ей бросилось то, чего она никогда прежде не замечала. Множество бабулек, которые смотрят из окон, – неподвижные, как картонные фигуры, с далекими от любопытства лицами, ловящими солнце. Не бабушки, а подсолнухи. Если смотреть на любой московский дом на некотором удалении, охватывая его с первого этажа до последнего, то понимаешь, что в каждом пятом или шестом окне обязательно растет такой живой подсолнух и, облокотившись на подоконник, грустно выглядывает во двор.

Москва – город пленных стариков, которые заточены в своих норках. Именно поэтому город кажется молодым. На самом деле он старый.

Позади дома, на его обращенной к Ирке «бесподъездной» стороне, стояла круглая молодая женщина и рассказывала дворничихе про свою собаку, часто с восторгом повторяя: «Дурища такая!» Дворничиха слушала ничуть не с меньшей радостью, улыбаясь не только белыми зубами, но и розовыми деснами. Это были приятнейшие люди, и в другое время Ирке бы они понравились, но теперь они ее дико раздражали. Ей хотелось в них чем-нибудь запустить. Обе болтушки имели все возможности обойти дом и посмотреть на Матвея, даже потрогать его, но не собирались этого делать. Матвей не был для них ценностью.

Ирке хотелось закричать: «Как вы можете не знать Багрова? Не любить его? Как вы можете не желать его видеть?»

Где-то близко завыла сирена, распугивая медлительное автомобильное стадо. Точно специально, чтобы дразнить Ирку, во двор, только что проглотивший Багрова, въехала ярко-желтая машина реанимации с мигающим проблесковым маячком. У бывшей валькирии пересохло во рту.

Ирка прождала еще пару минут. Матвей не появился. Позвонила по мобильному – не ответил. Будь у Ирки ноги, она за секунду перемахнула бы через забор, перебежала бы улицу и, обогнув дом, выяснила, в чем дело. На коляске же ей пришлось бы проехать треть Сокольников, чтобы оказаться у ближайших ворот.