Лабиринт Менина - Макс Фрай

«Я сожрал их без соуса и даже без соли, как того требует старинный кеттарийский обычай, — фыркнул шеф. — Так вот, оказывается, кто был автором этой глупой сплетни! Да уж, покойный Нуфлин — не человек, а просто какой-то сундук с сюрпризами».

«Покойный? Да, теперь уже наверняка покойный», — согласился я, с суеверной неприязнью покосившись на далекие стены Харумбы.

«Все-таки будешь сидеть там до утра?» — сочувственно спросил Джуффин.

«Ага. Не думаю, что мне здесь будет сладко спаться, но… В конце концов, мне просто интересно получить записку от человека, только что ставшего бессмертным».

«Тоже верно. А что касается сладких снов… Знаешь, я, как и ты, большой любитель искать приключения на свою задницу, но я бы, пожалуй, не стал спать в таком месте. Бальзам Кахара у тебя имеется?»

«Сколько угодно. Так вы думаете, что спать здесь опасно?»

«Не знаю, — неохотно признался шеф. — Просто не знаю, и все. Но Харумба никогда не вызывала у меня большого доверия. Скажу больше, Город Мертвых всегда казался мне одной из тех тайн нашего Мира, в которых лучше не копаться. Возможно, это обыкновенное предубеждение: в конце концов, я как был простым, неотесанным, суеверным кеттарийским пареньком, так в глубине души им и остался».

«Как мы с вами все-таки похожи! — невольно улыбнулся я. — Правда, я не из Кеттари, ну да ничего, нас, простых, неотесанных и суеверных ребят везде хватает».

Наконец мы распрощались.

Некоторое время я с удовольствием рылся в Щели между Мирами, предвкушая роскошный ужин. В присутствии Нуфлина у меня не было никакого желания пировать — хотя бы потому, что он сам ничего не ел. Но увы, большой жратвы опять не получилось. Уж очень я нервничал, предвкушая долгую ночь у стен Города Мертвых.

Я попробовал было подманить птиц из рощи, демонстративно разбрасывая вокруг аппетитные куски пирожков, но они не обращали внимания ни на меня, ни на мое угощение, так что в конце концов я почувствовал себя призраком.

Когда солнце скрылось за горизонтом, я уже был настолько на взводе, что начал всерьез сожалеть о своем решении, чего со мной, хвала Магистрам, уже давненько не случалось.

«Ты идиот, сэр Макс, — сердито говорил я себе. — Ты просто законченный кретин! — поневоле приходилось самому ругать себя последними словами, раз уж Джуффин забастовал. — На кой тебе понадобилось затевать эту эпопею с запиской?! И ведь никто тебя за язык не тянул, сам решил выпендриваться! Ну вот, теперь сиди тут, наслаждайся жизнью! А еще лучше плюнь на все и отправляйся домой. Прямо сейчас, без всяких дурацких записок».

Впрочем, я и сам понимал, что не воспользуюсь собственным разумным советом. Мое знаменитое ослиное упрямство, как же, как же, давно не виделись! Я знал, что буду сидеть тут до утра, даже если небо разверзнется, чтобы обрушить на меня кошмарные видения, пригодные разве что для иллюстрации Дантова «Ада». Иногда принятое решение, каким бы дурацким оно ни было, связывает по рукам и ногам куда надежнее, чем дюжина метров стальной проволоки.

К счастью, я довольно быстро вспомнил, что уже давно перестал быть обыкновенным беспомощным мальчишкой: на самом деле в моем распоряжении имелось множество полезных чудес, в том числе и дыхательная гимнастика Шурфа Лонли-Локли, вполне способная превратить перепуганного, взбудораженного, донельзя сердитого на себя Макса в спокойного разумного человека. И когда почти идеально круглая луна появилась на темно-багровом небе Уандука, она не обнаружила на дне моих глаз ни страха, ни смятения, только молчаливую готовность улыбнуться — не сейчас, а немного позже, когда странная радость, доступная только человеку, оставшемуся наедине с ночью, затопит меня, как воды прилива.

Я и сам не заметил, как улегся на теплый песок и закрыл глаза, и почти не удивился, обнаружив, что мои веки стали прозрачными. Сквозь них я по-прежнему видел все тот же ночной пейзаж, разбавленный лунным светом, как кофе молоком: спокойное море, рощу, на ветвях которой дремали грузные, усталые птицы, размытые очертания стен Харумбы и небо, темное, как свернувшаяся кровь, в разрывах облаков. Только теперь этот пейзаж больше не вызывал у меня ни страха, ни внутреннего протеста: я наконец-то смирился с его существованием, даже отвел ему место в своем сердце — возможно, на самой окраине этой сумасбродной мышцы, и все же…

Сейчас, когда мои глаза были закрыты, я стал видеть лучше, чем прежде. Можно сказать, я наконец-то прозрел.

Город Мертвых больше не казался мне пугающим местом, хотя и земным раем он тоже не был — скорее уж подобием сумрачного Лимба, дарующего своим обитателям бесконечное спокойствие и бесконечную грусть. По белым камням его изящных башенок дождевой водой струилась печаль. Я откуда-то знал, что бессмертные обитатели Харумбы навсегда утратили способность видеть сны, но иногда, лунными ночами, им удается взглянуть на этот берег глазами сонных птиц. И еще я знал, что число птиц в роще точно соответствует числу жителей Харумбы, и поэтому завтра утром, когда в Городе Мертвых наступит время пить камру на верандах, праздновать конец долгой ночи и благодарно улыбаться новому дню, очередному осколку цветного бисера в бесконечном ожерелье вечной жизни, здесь, среди невысоких деревьев с бледной листвой появится еще одна птица, и ее круглые глаза будут мерцать в робком свете предутренних сумерек, как застоявшаяся вода на дне колодца.

Теперь я знал, что это за птицы. Хранители Харумбы уже давно поняли, что в каждом человеке с момента рождения обитает его собственная смерть, таинственная, ничтожно малая, но почти бесконечно могущественная часть его существа. Обученная искусству умирать — и ничему сверх того! — она молча дремлет в тишине, пока мы, наивно уверенные в собственном бессмертии, мечемся по свету в поисках приключений, суетливо роемся на книжных полках, пытаясь обнаружить там источник сокровенного знания, или смирно сидим на месте, наслаждаясь повседневными радостями бытия. Мы почти не имеем связи с этим таинственным существом, нашим настоящим неумолимым убийцей, только сны у нас общие, но нам никогда не удается договориться и заключить пакт о ненападении.

Древние обитатели Уандука совершили величайшее открытие: каким-то непостижимым образом они научились удалять эту частичку человеческого существа, невидимую бомбу замедленного действия, готовую в любой момент уничтожить мягкую беспомощную оболочку своего владельца, — так хирурги вырезают пришедший в негодность кусочек нашей плоти. И (поскольку невозможно просто выбросить ее в стерильный контейнер для мусора, что стоит на полу операционной) отпускают ее на волю. И тогда человеческая смерть становится грузной черной птицей, меланхоличной и малоподвижной. Теперь, когда единственный смысл ее бытия утрачен, она может только дремать в роще у стен Харумбы, среди бледных листьев, почти утративших цвет от близости такого количества чужих смертей — отстраненных от дел, беспомощных и безобидных…

В эту ночь мне открылись и другие тайны Харумбы, скорее печальные, чем зловещие, и совершенно бесполезные. Бывают такие знания, которые вряд ли доведется применить на практике, и даже поделиться ими с друзьями почти невозможно, потому что рассказывать, в сущности, нечего; можно только помолчать как следует, чтобы дать бессловесному, невесомому, не поддающемуся формулировке знанию вылиться из тебя, как молоко из переполненного кувшина.