Нашествие - Тимур Максютов

Хорошо, что утерпел: какой с посла спрос? Уже было велел седлать Кояша, скакать немедленно во Владимир. Ясно ведь: будет шантажировать. Предложит княгиню на острог на Тихоне обменять. Заело великого князя, видать, всерьёз.

Готов был всё отдать за Настю – и новый путь по Тихоне, и Добриш, и стол княжеский. Да хоть правую руку – лишь бы вернуть её, златовласую, сероглазую, белокожую. Любимую.

Сидел в светлице в одном исподнем, на ложе супружеском, и выл. Рубил мечом доски половые. Холопы испуганные по всему дому разбежались, забились по закуткам.

А потом Ромка пришёл. Заглянул в родительскую спальню, куда детям входить запрещено вообще-то. И сказал:

– Тятя, а ты меня возьмешь?

Поднял бешеные глаза на первенца, успокоился немного. Спросил:

– Куда возьму, сын?

– На битву с Соловьём-Разбойником. Это ведь он маму в плен взял? Ты его только не сразу мечом руби, вели вперёд извиниться перед мамой.

Поднял Ромку на руки, прошептал:

– Хорошо, сыночек. Как ты велишь, так и сделаю.

– И Кояша не забудь прежде покормить, перед боем. Или я могу, яблоком, с ладошки. Я уже умею.

Нет.

Не будет Дмитрий Ярилов, князь Добриша, в ножки Юрию Всеволодовичу падать. Хочет разговора? Будет ему разговор. Приду к нему в каменные палаты во Владимире. А на поводке и в наморднике, как бешеную собаку, Федьку Кольцо приведу, пса его верного. А может, труп его притащу, к конскому хвосту привязанный – как повезёт тому Федьке. Или не повезёт.

И не один приду. С Анастасией Тимофеевной под руку.

Законной княгиней Добришской.

* * *

– Может, остаться нам?

Со струга уже кричали, но сотник добришской дружины отмахнулся: дайте с князем договорить.

– Мало вас, Дмитрий Тимофеевич. Всего-то трёх дружинников взяли, а у Федьки, говорят, сорок человек.

– Не переживай, – князь хлопнул сотника по плечу, – зато с нами Сморода. Он всех врагов чревом задавит, а кто упадёт – сапожищами затопчет. Так, боярин?

Сморода запыхтел, не ответил. Занят был: подтягивал ремешок, привязанный к рукояти тяжёлой булавы. Просунул толстую руку, взмахнул – остался довольным.

Жук хохотнул:

– Главное, со Смородой рядом не стоять, когда начнёт своей игрушкой махать. А то недолго под руку попасть горячую, неверную.

– И верно, воевода, не стой, – кивнул боярин, – в бою стоять невместно – живо башку твою пробьют бестолковую. Не я, так другой кто успеет.

– Тьфу на тебя, сглазишь, – сплюнул Жук.

Сотник улыбнулся через силу:

– И всё-таки, княже. Может, ещё хотя бы пяток бойцов? Лучших подберу.

– Нет. И так нас шестеро конных, а это много. Чем больше людей – тем заметнее, быстро весть до Владимира дойдёт. Да у Федьки Кольцо наверняка соглядатаи по всем перекрёсткам, живо донесут про незнакомых, но конных и оружных. Возвращайтесь в Добриш. Город на тебе, сотник. Поглядывай.

– Счастливо вам, Дмитрий Тимофеевич. Ждём с победой.

Сотник повернулся, пошагал к стругу.

* * *

Князь не торговался, чем очень огорчил бережливого Смороду. Пожилой кыпчак с сабельным шрамом поперёк щеки такому обстоятельству явно обрадовался:

– Ай, добрых коней тебе отдаю, урус. Плакать прямо хочу: как детей своих, растил, холил, ключевой водой поил, лучшим ячменём кормил.

– Да чего ты врёшь, меченый, – не выдержал боярин, – эта дохлятина ничего слаще соломы не видала. Вон, рёбра торчат: седло на неё положишь – рухнет под тяжестью.

– Ай, зачем так говоришь? – неодобрительно поцокал языком кыпчак. – Хорошая кобылка, резвая. Ты сам-то такой брюхатый, что никакой конь не подойдёт, любому хребет сломаешь. Тебе быка надо. Хочешь?

Жук расхохотался:

– Сморода у нас – большой человек, ему и скотина большая положена. Говорят, есть в жарких странах огромный зверь слон, у него второй хвост на морде. Слышь, степняк, а слон у тебя случайно не завалялся?

– Слона нет. Берите, что дают. Кобылка добрая, она мне жизнь спасла, когда была великая битва на Калке, там мне память на лице оставили. Ускакал от монголов, слава отцу небесному Тенгри. Продам кобылку – буду плакать, тосковать.

– Погоди, – сказал Дмитрий, – значит, рядом бились?

Половец пригляделся. Ахнул:

– Тебя, рыжий, знаю. Ты – Кояш-батыр, на золотом коне сражался. Так?

Не дожидаясь ответа, прокричал что-то по-кыпчакски: половцы засуетились, подхватили лошадей под уздцы, повели куда-то.

– Ты чего, старик? – ощерился Жук. – Договорились же. Нам кони нужны.

Кыпчак отмахнулся. Подошёл черноглазый мальчонка лет шести. Выслушал старика, вдруг поклонился Дмитрию до земли. Половец сказал:

– Сейчас других лошадок приведут. Самых лучших. И цена будет вполовину. А это – внук мой, Кояшем в твою честь назван. Если бы не твоя храбрость тогда, урус – не ушёл бы я с Калки. Спасибо тебе, что род мой сиротами не оставил.

– Тебе спасибо, друг.

Когда седлали купленных отборных скакунов, старик сказал:

– В степи говорят: вернулись монголы. Видели их уже на этом берегу Итиля. Пусть рука твоя будет тверда, Кояш-батыр. Ничего ещё не решено.

– Ничего ещё не решено, – тихо повторил Дмитрий.

Февраль 1229 г., город Каракорум, Великая Империя

У мужчины – свой путь.

По оврагам да буеракам, по поросшим тайгой сопкам. Через просторную, как душа сочинителя, степь.

У мужчины – свой дом. И это не каменный гроб городского дворца, и даже не лёгкая юрта, которая не врастает корнями в землю, всегда готовая сменить кочевье.

Дом мужчины – высокое седло. Его друг – верный конь. Его спутник – тугой лук. Его слова – меткие стрелы. Пропоют песню, разрывая оперением ветер – и поразят насмерть.

Негоже сабле в ножнах ржаветь. Не дело мужчине в дымной юрте сидеть, бабский трёп слушать.

Жизнь воина – охота да дорога, поход да битва. Смерть воина – это не старуха беззубая, с глазами слезящимися. Смерть его – молодая, неукротимая, дикая, как необъезженная кобылица. Хохочущая дева с мечом в руках, обладать которой – наслаждение.

Полтора года прошло с того чёрного дня, как рухнул сложивший крылья орёл, как ушёл Великий Хан к Отцу неба Тенгри. Развели костёр на горбу Млечного Пути, чай пьют, славное вспоминают. Смотрят на нас оттуда: ну, как? Есть ещё бойцы, или жиром все заплыли?

Как ни оттягивал хранитель отцовского престола Толуй, а пришлось собирать курултай. Со всех концов широко раскинувшейся Империи созвал он чингизидов-наследников, темников и нойонов, тысячников и беков. И свершилось: в год золотого быка на белой кошме трижды подняли третьего сына Чингисхана – Угэдэя.