Год Змея - Яна Лехчина

Сапожок Рацлавы наступил на мох, и Совьон наконец-то отпустила ее руку.

— Это правда? Ты вывела меня погулять?

Совьон так сказала. Не годится отдавать Сармату невесту, одеревеневшую от многодневного сидения в повозке.

— Почти.

Здесь должна была случиться первая попытка побега. Вид сизых, выросших над головами пиков навевал ужас, и подножие казалось последним рубежом. Какую бы девушку ни отдали Сармату, она бы обезумела от страха. Для нее этот путь — долгая дорога на смерть. Его не вынести без надежды на удачный побег, на волю богов и на то, что Сармат действительно бывает человеком и его можно восхитить. Но Рацлава выглядела бездеятельной и послушной. Как большая белая рыба, плывущая по течению реки. Она не грубила, не плакала и исполняла все, что ей говорили. Она не видела близких гор, а если и чувствовала, то вряд ли бы решилась бежать. Тойву хорошо сделал, что взял слепую: она не спятит от страха, когда караван станет проезжать мертвые, забитые туманом ущелья. Когда на склонах запахнет южными травами и разбойничьими кострами и покажутся обглоданные скелеты сгоревших сосен и деревень.

Рацлава стояла на скалистом дне чаши и теребила бусы — алые гроздья на нежной лилово-синей ткани. На ее шее висело сразу несколько таких связок, длинных, достающих до середины груди. Костяная свирель посверкивала сквозь капли граната. Колдовская резьба струилась, скручивалась в петли, скалилась носами драккаров и головами лохматых ветров.

— Я слышала, как ты играла вчера, — лениво обронила Совьон, и Рацлава насторожила уши. — Знаешь, что я скажу тебе, самозваная певунья камня?

Девушка побелела, отшатнулась, а Совьон чуть скривила уголок губ — будто пыталась скрыть улыбку.

— Я слышала вещи куда прекраснее.

Удивление Рацлавы сменилось хищным выражением лица. Злобным и обиженным: Совьон задела за живое. Рацлава даже не спросила, откуда воительница узнала, как ее следует называть и почему. Лишь стиснула свирель, а вместе с ней — бусы, и кровь на лоскутках была такого же цвета, как гранат.

— Мне было не из чего ткать, — проскрежетала она. — Я умею лучше.

Совьон вытянула руку, и на ее предплечье опустился ворон. Поглаживая крылья, воительница заметила, что драконья невеста стиснула губы до синевы. Как бы ни была бездарна, чувствовала, что Совьон — не простая женщина, не простая. Вопросы кололи ей язык, но желание доказать, насколько хороша ее игра, пересилило.

— Ткать, значит. — Совьон по-прежнему гладила ворона. — Вёльхи прядут судьбу, а что делаешь ты?

— Я тку истории, — выпалила Рацлава. Ее рот налился краснотой.

Совьон выдержала паузу, а оставшаяся без поводыря драконья невеста неловко потопталась на месте.

— Тебе есть из чего ткать сейчас? — небрежно спросила женщина и, взмахнув рукой, заставила ворона взлететь. Птица, расправив большие черные крылья, каркнула и закружилась над низиной.

Рацлава вдохнула медленно, словно пробуя воздух на вкус. Мох и приближающаяся гроза, скалы, грай ворона и суетливых сорок, парящих совсем низко, — перед дождем. Пятна их спинок метались под вихрами туч, а от горизонта лились жидкие нити солнца, едва ощутимые, но приятные. О да, Рацлаве было из чего ткать.

— Кто ты? — Девушка облизнула губы. Ее перевязанные пальцы подняли свирель. Совьон прекратила следить за полетом птицы и опустила на нее взгляд, глубинно-синий, как и полумесяц на скуле.

— Воительница из каравана драконьей невесты.

Рацлаве не понравился ответ, но чутье подсказало, что правды она не услышит. И девушка начала играть.

Когда гремит гром, кажется, что это Рагне скачет на юг…

Она взяла нити мха у своих ног и вытянула из него дикие травы. Густые, влажные, мнущиеся под конскими копытами: рать молодых воинов летела на смерть.

…чтобы сложить голову в битве против Сармата-дракона.

Небо готовилось прорваться дождем. Из первых капель Рацлава выткала холод и металлический блеск копий, а из далекого рокота — треск ветра, скрип подпруг и щитов. Она поймала обрывок ниточки — чахлое дерево, растущее недалеко от чаши. Корой выстелила косу Рагне, окаменевшим стволом — горделивую юношескую осанку.

Гром прозвучал отчетливее, и свирель Рацлавы запела, как турий рог. С неба хлынула вода — и девушка превратила ее в звенящие прозрачные струны. Стрелы. Подчинила себе самых мелких сорок и из воздуха, хлопающего под их крыльями, выложила густое небо. Самих птиц заставила заверещать и метнуться вверх острым клином. Черные тела смазались и закрутились в испуганно трепещущую воронку.

Третий раскат грома — это оглушительный грохот копыт, под которыми таяли травы. Это лязг обнаженного оружия и низкие боевые кличи. Знамена, рвущиеся на ветру в косых полосах дождя.

Чтобы окрасить чешую Сармата, Рацлава взяла свою кровь. Свирель распорола руки, и девушка плеснула алую пригоршню на невидимое полотно, обволакивающее ее и Совьон. В драконье горло она вложила четвертый раскат, прозвучавший громче, чем все предыдущие. От него затряслась земля.

Здравствуй, брат.

Пальцы Рацлавы порхали над колдовской костью. Свирель заливалась отрывистыми воинственными вскриками, шелестом дождя и свистом тетивы, боем барабанов. Платье и волосы Рацлавы намокли, а алые разводы расплылись по рукавам. Свирель плясала, и резьба в ней наполнилась кровью: красное чудовище на носу драккара раскрыло пасть.

Молния, мелькнувшая в тучах над влажно-зеленым мхом, — это огонь. Сармат выдохнул его из медной глотки, и пламя пронеслось по рядам. Под ним сжались травы. Кони вскинулись на дыбы и страшно заржали, прежде чем забились, горящие заживо. Огненный язык лизнул Рагне, и юношу накрыло волнами перекатывающегося жара. Его рать поглотило пламя. От слившегося вопля лопнуло небо-полотно, и клочья туч разорвало на куски.

Дикая песня свирели замедлилась. Затихли боевые рога. Застонали пронизывающе-гортанные голоса плакальщиц в расшитых покрывалах: дождь бил по обугленным телам, и догорали плеши костерков.

Мох хлюпал под ногами Рацлавы. Волосы слиплись, юбка трепалась у лодыжек. Звякнули бусины, о которые легко ударилась свирель. Вокруг остывала и истончалась пелена истории — как снег, занесенный в теплый дом. Еще чуть-чуть, и не останется ничего. Только прекратив играть, Рацлава заметила, что было холодно, а от боли свело руки. Девушка, сгорбившись, попыталась укрыться от грозы и вздрогнула, когда над чашей раскатился очередной гром.

Совьон стояла, не шелохнувшись. Отяжелела ее иссиня-черная коса, заплетенная от середины. По красивому лицу струились капли, заливали черную рубаху. Ворон то и дело опускался на ее плечо, сжимая когти, и беспокойно срывался вверх. Казалось, будет рушиться весь мир, а Совьон так и не сдвинется с места — скала в ревущем море. Лишь когда вспыхнула новая молния, женщина подняла голову.

Рацлава думала, что может ткать лучше.