Кукушка - Дмитрий Скирюк

В чье спеленатое тело дух мой в марте войдёт?

И по смеху отыщи меня в соседнем дворе —

И к тебе с моей усмешкой кто-нибудь подойдёт

Тикки А. Шельен. «Сиреневое пламя»

Когда ученики готовы, появляется учитель. Не наоборот.

Талант есть талант, и ничего тут не поделать он всегда бежит впереди осознанных желаний. Если его постоянно душить и ограничивать, он зачахнет. Если предоставить ему безграничную свободу, его погубит вседозволенность и лень. Необходимо среднее, как дереву: тому нужна каменистая почва, чтобы не изнежиться, и в то же время — палый перегной, чтобы иметь необходимые для роста жирные туки.

Уже высказывал я мысль, что если кто-то обладает силой, с коей не способен совладать, и поэтому может причинить огромный вред, необходимо как-то ограничить его в процессе обучения и воспитания. Но тогда не будет никакого роста и развития! Корни дерева нередко разрывают глиняную кадку, и я боюсь, что в данном случае разрыв окажется ужасен. Неконтролируемые проявления волшебного таланта присущи начинающему магу и схожи в этом смысле с ночными извержениями у мальчиков. Думаю, мой приёмный родитель тоже столкнулся с подобной проблемой. Два десятилетия спустя с ней столкнулся и я и также не нашел другого выхода, кроме как заставить будущего мага в ходе обучения высвобождать свою силу постепенно. Если распрямлять согнутое дерево, оно сломается.

Как я успел убедиться на собственном опыте, довольно простой в изготовлении оберёг семи металлов успешно сдерживает спонтанный магический выброс, предотвращая нежелательную волшбу. Идея стара, придумана не мной и даже не моим учителем — ещё в норманнских сагах упоминается подобный «драупнир». Всякий раз теперь, чтоб подвигнуть себя на сложное магическое действие, мальчику потребна будет определённая решимость, некое душевное усилие, которое заставит начинающего мага ощущать ответственность за свой поступок. И ещё. Уже само принятие решения об их действительной необходимости провоцирует духовный рост и способствует постепенному увеличению магической нагрузки. Жизненно необходимо, чтоб подобные поступки порождались не суетными чувствами, но рассудком и разумом. Какой путь после этого выберет разум, это уже другой вопрос — жизнь в одинаковой степени учит как жестокости, так и милосердию.

Но как быть с другим моим учеником, вернее — с ученицей? Женская волшба отлична от мужской, ведь женщиной движут именно чувства, она подвержена страстям, сильные порывы души способны затмить в ней слабый голос разума. Обучить этому невозможно, ограничивать — опасно: женщины упрямы, мыслят по-другому, их реакция на возникшие препятствия непредсказуема. Женщина в равной степени способна как утроить усилия в достижении поставленной цели, так и с лёгким сердцем отказаться от этой цели вообще, сочтя ее в принципе недостижимой или посчитав себя лишенной всякого таланта.

Сердце моё в сомнении. Как мне добиться равновесия подобных устремлений? Я думаю над этим и всякий раз прихожу к одному и тому же ответу: никак. С горечью в душе я вынужден признать, что никак не могу ей помочь, а могу только постараться не навредить...

— Господин Мисбах!

...если только я уже не навредил.

— Господин Мисбах! Вы тута или где? Заскрипели ступеньки. Золтан торопливо захлопнул тетрадь, завернул её в мешковину и упрятал в сумку за мгновение до того, как дверь приоткрылась и в щель проник сизый нос брата Арманда. За помощником келаря водилась неприятная привычка входить без стука, у Хагга всякий раз чесались руки прищемить ему этот самый нос, но приходилось сдерживаться: личина палача диктовала свои правила и обязывала вести себя соответствующим образом. В городской иерархии палач стоял немногим выше, чем могильщик или ночной стражник, в спину его презирали, вслед плевались, но мало кого так боялись в лицо. Потому зазнаваться не стоило, но страхом очень даже можно было воспользоваться. К тому же оный брат Арманд был потрясающе болтлив для бернардинца, от которых порой за весь день и двух слов не услышишь. Иоганн Шольц в первый день свёл с ним знакомство, и Золтан не без основания считал это большой удачей.

— Что есть случиться? — выговорил он, старательно коверкая слова.

«Чёрт бы побрал этот акцент»

Монах проник в келью, как большая серая клякса, и согнулся в поклоне.

— Меня... это... — Он почесал тонзуру, затем нашёлся. — Меня за вами, господин палач, послали, стало быть, ага. Брат Гельмут так и говорит, отец, мол, настоятель просит вас зайти к нему, и по возможности быстрее. А то, говорит, к полудню близится, а время дорого. Так что, если вы уже отзавтракать изволили, я... это... как бы провожу, а если не изволили, я... это... как бы подожду. Эй, а вы это чего — с утра и за чтение? Никак, я погляжу, вы... это... тоже книжками балуетесь?

Золтан обернулся и с неудовольствием увидел выглядывающий из-под мешковины угол кожаного переплёта.

— Nein, — сказал он, как бы между делом задвигая книгу глубже в сумку. — Это есть не книга, это есть тетрадь, чтобы записывать приёмы для моей работы. Ich studiere[35]... Много нового.

— А, — закивал монах, — понятственно. И то, наука ваша сложная, не кажный запомнит. Ну так пойдёте или передать чего?

— Иду. Мне инструмент и помощника брать?

— Чего? А. Нет, пока сказали, что не надо ничего. Это... идёмте.

Вышли. Солнце поднималось медленно, но грело так, что во дворе уже порядочно натаяло. Снег сохранился только возле стен. Путь лежал в обход храмины. Монахи сновали по Двору, что-то двигали, носили, перекапывали, трое-четверо куда-то направлялись с клиньями и топорами. Гравий пополам с ледышками тихо похрустывал под подошвами.

— Как спали ночью, господин палач? А?

— Спал? — с удивлением переспросил монаха Золтан. — Благодарение Господу нашему, я замечательно спал. А почему бы мне замечательно не спать?

— Дык... это... — Брат Арманд почесал макушку. — Всякое ж бывает.

Золтан поморщился: монах чесался почти непрерывно.

— Всякое? Что есть «всякое»?

Брат Арманд, не сбавляя шага, осенил себя крестом, бросил два быстрых взгляда по сторонам и понизил голос.

— Хотите верьте, господин палач, хотите нет, — проговорил он, — только я вот чего скажу: неладное чего-то делается в нашей обители с тех пор, как эту девку привезли.

— А что такое?

— Разное, — уклончиво ответил он. — Шум по ночам, я сам шаги какие-то слыхал, окошко у её ночами как-то не по-христиански светится... Слух ходит, будто б она, ведунья эта, по ночам колдует, вроде как, и... это... это самое...

Он гулко сглотнул, многозначительно дёрнул подбородком и умолк.

— Колдовство? — спросил Золтан.

— Ну, ага. Слава Всевышнему, — торопливо добавил монах, осеняя себя святым крестом, слава Всевышнему, ей монастырский воздух разгуляться не даёт, а то б она всех нас своими колдовскими кознями как есть поизвела!