Я вам не ведьма! - Ксения Алексеенко

На первом занятии пятнадцать великовозрастных дур перерисовывали из учебника в тетради алфавит и пытались его учить. Преподаватель – слава богу, не тетенька, а очень симпатичная молодая женщина, – очень мило пояснила нам все неясности и ответила на море вопросов, но от этого алфавит более понятным почему-то не стал.

Говоря «пятнадцать великовозрастных дур», я, конечно, включаю и себя в их число. Потому что при первом столкновении с алфавитом древнего магического языка хашасса именно бездарной идиоткой я себя и чувствовала.

Я с детства занималась языками и знаю хорошо как минимум три. Я не помню того дня, когда не могла бы прочесть надписи на шенском или яталийском. Безусловно, я не родилась с этими знаниями, просто тетенька принялась за мое обучение так рано, что я и не помню, когда именно оно началось и не помню, как себя чувствовала, когда начинала.

Я могла путаться в грамматике или спряжениях глаголов, но никогда раньше буквы чужого алфавита не молчали, когда я на них смотрела. Я знала, как они читаются, и для этого мне не приходилось ничего судорожно вспоминать, просто… читала их и все.

Да, в шенском мне иногда встречались незнакомые иероглифы, но и их можно было разобрать на ключи или хотя бы догадаться о значении по контексту. Но тут… Эти знаки не были похожи ни на один алфавит, который я изучала ранее. Встреть я какой-нибудь на улице, бы приняла его за обычный рисунок.

Это было совершенно незнакомое мне чувство глухоты. Я смотрела в книгу и не видела абсолютно ничего. Рядом была расшифровка, но мысленное усилие, которое необходимо было совершить, чтобы сопоставить ее со знаком, было почти мучительным.

Думаю, если бы я, как Бонни, с трудом понимала бы даже свой родной алфавит, это занятие не принесло бы такого смятения в мою душу, потому что мучительность чтения для меня была бы в порядке вещей; хашасса не стал бы моим любимым уроком, но не вызывал бы и того глухого раздражения, которое теперь ворочалось угрюмым ежиком в моем сердце.

Следующим уроком была математика. Оказалось, что многие девочки даже не могут рассчитать долю от целого, а ведь без таких знаний нечего и пытаться разобраться в зельеварении.

На этом уроке нас просто тестировали, чтобы распределить по группам. Чтобы тем, кто способен решать уравнения с неизвестными, не зевать на одном уроке с теми, кто в силу крестьянского происхождения или же предубеждения родителей против девичьего образования не способен даже досчитать до ста.

Для меня этот тест оказался труден вовсе не заданиями. Я могла бы решить все. Сложнее всего для меня было рассудить, какой уровень математических знаний приличествует девушке моего положения и достатка.

Я не могла позволить себе показать, что считаю чуть ли не лучше папеньки: а вдруг он узнает? Он всегда расстраивался, когда тетенька ловила меня носом в математических книгах. Порядочная дочь таким не занимается – она ищет мужа, который будет заниматься мужскими делами для нее. А если слишком увлекаться математикой, то можно и заболеть.

Сложить два и два должна уметь каждая: как иначе торговаться на рынке или рассчитать служанку? Но более сложные вещи женщине доступны быть не должны, ведь женщины для них и не приспособлены вовсе.

И вот в академии ведьм мне дают самый обычный листок, только вот в конце него – задача на производную. Что-то о скорости растворения какого-то лекарства… Нужно посчитать время. Легко, но… Что это? Ловушка? Или ведьмы не подвержены тем женским болезням, которые случаются из-за математики?

Или этих болезней вообще не существует: я ведь могу решить последнюю задачу точно так же, как могла решить ее до того, как отравила нэйе Улину. Но я ничем не болею, моя голова не рискует взорваться…

Я и сама не заметила, как решила все. Правда, на черновике. Аккуратно переписала все до задачи с тремя неизвестными и застыла с черновиком в руках. Покосилась на сидящую рядом Бонни: она старательно вычисляла, сколько же получится, если сложить одну восьмую с одной девятой, и настолько погрузилась в это увлекательное занятие, что отвлечь ее было бы преступлением.

До конца занятия оставалось еще больше его половины.

Я скомкала черновик, потом расправила, потом снова скомкала.

Есть ли у меня право решить все?

Или я прослыву той странной девчонкой с распухшей от долгих занятий головой, к которой лучше не подходить, чтобы не заразиться дурной болезнью? Вон как неодобрительно смотрит на меня сухощавая пожилая ведьма-преподавательница. Ее темные умные глаза будто пронизывают меня насквозь, и… кажется, вот-вот она ко мне подойдет и попросит выйти и не маяться дурью, если я ничего не знаю… или знаю слишком много?

Она уже направилась ко мне.

И я снова, уже решительно, скомкала черновик, точным броском отправив ее через весь класс в мусорную корзину, и протянула ей свой лист с ответами:

– Вот. Я больше не могу.

Кажется, на строгом лице промелькнуло огорчение.

Может, я ошиблась? Может, взгляд ее вовсе не осуждающий, а просто изучающий? Я не могла не привлечь внимания, пока шуршала черновиком. И лицо у нее вовсе не злое. Мягкий безвольный подбородок, бесчисленные морщинки в уголках рта, носик кнопкой, глаза большие, а брови не привыкли хмуриться: лет тридцать назад она была милашкой, как пить дать, а сейчас просто забавная… не старушка даже, так, женщина в летах.

– Еще столько времени, – сказала она мягко, – может, еще подумаешь? Следующая задача не такая сложная, если ты справилась с предыдущей, то, мне кажется…

Я уже хотела было кивнуть и сесть на место, но… Нет, нет и нет. Если тетенька узнает… если эта женщина – знакомая тетеньки… Разве можно?

Я вся покраснела от невообразимого стыда. Прилившая к голове кровь билась в висках, и я, кажется, начала понимать, откуда пошли слухи про взрывающиеся мозги.

Но я не понимала, почему же мне стыдно. То ли жаль было расстраивать эту милую женщину, то ли мерещился строгий голос тетеньки, отчитывающий меня за неприличные для юной девушки интересы… или все сразу.

– Я больше не могу, – повторила я поспешно и встала из-за парты.

На глаза наворачивались слезы, но нельзя было позволить себе расплакаться.

– Не могу и все, – тихо сказала я, сунула свой лист ей в руку и вышла из класса.

Шенский я просто прогуляла. Не хотела видеться с тетенькой, от одной мысли о ней становилось тошно. А она у нас должна была появиться на первом занятии. Поговаривали, что она наберет себе самую лучшую группу. Смела ли я надеяться, что набирая себе девчонок для битья, она забудет позаботиться и о своей непутевой племяннице?

Так что я, только заметив знакомую сухощавую фигуру, просто взяла и выпрыгнула в широко открытое окно первого этажа, припустив в парк со всей доступной моим ногам скоростью. Что я, шенского не знаю? Не знаю, чему она меня может научить?