Жёлтая магнолия - Ляна Зелинская

Миа понимает, что вот это и всё, что может художник — поймать этот образ, перенести на бумагу и забрать с собой, чтобы смотреть на него потом, не таясь. Потому что на остальное права у него нет.

Знойное лето тонет где-то в лиловых разливах лавандовых полей, и пальцы художника бессильно ложатся на лист, когда девушка вслед за мужчиной уходит в глубину террасы. А потом художник переворачивает страницу, и Миа видит уже другие рисунки.

Она. Снова она. Везде только она…

И ощущение тоски такое сильное, что под рёбрами всё сжимается, не давая сделать вдох.

— …ну и, видимо, туфли. Вы же видите, что она босая. Нужно сделать из неё хоть какое-то подобие… синьоры.

— Подобие синьоры?! — воскликнула монна Джованна недоумённо.

Миа вынырнула из видения так же внезапно, как и провалилась в него. Судорожно глотнула воздух и посмотрела вокруг, пытаясь понять, где она.

Это видение было ещё ярче, чем вчерашнее. Она словно побывала там. Словно стояла за плечом художника, ощущая и зной, и тоску, и лёгкий аромат лаванды. Это видение было пропитано чувствами и ощущениями, запахами, звуками, и такого с ней раньше вообще никогда не случалось.

Миа смотрела на маэстро Л'Омбре и монну Джованну, появившуюся неизвестно откуда, и на то, как они обсуждают её внешний вид, и никак не могла прийти в себя. И даже злость будто разом иссякла. Будто вся сила её негодования истратилась на то, чтобы перенестись на ту самую колокольню и стряхнуть песок времени с чьих-то чужих воспоминаний.

Чьих-то…

Взгляд скользнул по плечу маэстро Л'Омбре вниз, к запястью, туда, где тёмный манжет рубашки был схвачен чёрной ониксовой запонкой, которую он сейчас покручивал пальцами другой руки. Его руки были чуть согнуты в локтях и….

Руки…

Это ведь его пальцы. Длинные и красивые, которые так ловко держали карандаш. Его руки. Сейчас она смотрела на них, не сводя глаз, и всё ещё видела, как они мелькают, рождая прекрасный образ, и понимала: это он рисовал ту девушку. Это он — тот самый художник на башне, что умирал от тоски по ней.

— Позвольте поинтересоваться, куда вы так смотрите, монна Росси? — этот вопрос окончательно привёл её в чувство, заставив вздрогнуть и внезапно покраснеть. — Я бы сказал, что это неприлично даже для девицы из гетто.

Нет, маэстро Л'Омбре нисколько не смутился оттого, что она уставилась ему пониже пояса. Но своим вопросом он, видимо, хотел смутить её. И не только её, потому что монна Джованна тоже покраснела, как варёный краб, и возмущённо отвернулась.

О-ля-ля! Вот же незадача! Объясняй ему теперь, что она разглядывала его пальцы, а не то, что он подумал! Ну как же неловко вышло! И монна Джованна вся пышет негодованием и вот-вот закудахчет, как курица!

— Не льстите себе, маэстро, было бы на что смотреть! — не задумываясь выпалила Миа, желая стряхнуть накатившее смущение, и тут же прикусила язык.

Поставить на место зарвавшегося торговца, который норовит ущипнуть в толчее на рынке или шлёпнуть пониже спины, никогда не составляло ей труда. Но сказать такое патрицию?! О, Серениссима! Её точно утопят в канале!

— Хм, не думал, что ваша э-м-м-м… способность к предвидению, или как там вы это называете, позволяет видеть не только сквозь пространство и время, но и сквозь габардин, — ответил маэстро совершенно спокойно с каким-то подобием усмешки, и как будто нашёл эту ситуацию даже забавной.

— Э-э-э-э, не обязательно прям вот всё видеть, можно и так догадаться, — фыркнула Миа, поведя плечом и отбрасывая локон.

Тьфу ты, да что такое она болтает?! Да ещё и краснеет!

Под испепеляющим взглядом маэстро она почему-то покраснела кажется до самых пяток.

— Хм, вот уже поистине на странные догадки вас натолкнуло моё предложение смыть с вас ароматы Рыбного рынка, — ответил маэстро с ещё более явной усмешкой, — не льстите себе, монна Росси, и не стройте иллюзий, вы совершенно не в моём вкусе.

Не стройте иллюзий? Что?! Да чтоб вам пропасть!

Их взгляды схлестнулись, впились друг в друга острыми крючьями, и кажется, даже воздух в комнате пропитался грозой. Маэстро смотрел, не моргая, и как будто ждал, что же она ответит. И ей захотелось бросить ему в лицо абсолютно всё, что она думает о чванливых высокородных индюках вроде него, но что-то в его усмешке подсказало ей — он именно этого и ждёт.

Ну, так не дождётся!

— Не в вашем вкусе? О, слава Светлейшей! — усмехнулась Миа, обуздав всю свою ярость, и всё ещё ощущая, как пылают от смущения уши. — А мне-то показалось, что вы из тех господ, что любят тискать служанок по углам. Какое счастье, что я ошиблась! Всё-таки патриции должны быть образцом поведения для нас — плебеев, проводником и светочем, и… чем-то там ещё…

— Идёмте уже, монна Росси! — резко оборвала её цитату из «Послания к жителям Альбиции» монна Джованна. Подхватила юбки и, выпрямившись, с возмущённым видом направилась прочь из гостиной, скомандовав через плечо: — Немедленно следуйте за мной!

Пришлось последовать, чтобы не провалиться от стыда.

— Сделать из неё синьору?! Из этого исчадья ада?! Что за нелепость?! — возмущённо бормотала экономка, направляясь по лестнице вниз и энергично стуча каблуками по мраморным ступеням.

Вообще-то, Миа была не из стеснительных. Когда живёшь в гетто, какая уж тут стеснительность! Всё, что происходит на лодках, известно каждому, да и нет в этом ничего такого. Но и годы, проведённые в пансионе, тоже не прошли даром. Святые сёстры вбивали ей в голову совсем иную мораль, где всё телесное называлось греховным, плотские утехи считались злом, а мысли о них — кознями дьявола.

Да и не было у неё никаких мыслей, так чего она так смутилась?! Никогда не смущалась сальным шуткам торговцев, а тут!

И с чего это Хромому пришло в голову, что у неё есть на его счёт какие-то иллюзии?! Да утащи его Зелёная дева в свои сети! Чтобы она хоть раз в жизни ещё связалась с патрицием?! Хватит с неё и Рикардо Барнезе.

Вернее, синьора Рикардо Барнезе, любовь к которому навсегда отучила её от того, чтобы питать иллюзии насчёт намерений патрициев в отношении таких, как Дамиана.

Будь на месте маэстро кто-то из сестьеры Пескерия: владелец кожевни Лука Сквилаччи или мессер Брочино, она бы не задумываясь поставила наглеца на место, да так, что в следующий раз ему бы и в голову не пришло делать какие-то намёки в её сторону. А за вольности могла бы и огреть тем, что под руку попадётся, хоть веслом, хоть макрелью, хоть сковородой. Женщины в гетто умеют постоять за свою честь.

Но маэстро Л'Омбре не плебей из гетто, он — совсем другое дело. И от интонаций в его голосе иной раз дрожь пробирала до самых пяток. Поэтому желание поставить его на место всё время смешивалось со страхом последствий за слишком резкие слова и какой-то робостью перед его статусом и положением. А ещё этот его ледяной взгляд! Он будто выжигал на ней клеймо презрения, и никогда ещё ей не было так неловко, как вот сейчас. Неловко оттого, что она всего лишь гадалка из гетто!