Плата за наивность - Бронислава Вонсович

Я шла, полностью поглощенная своими мыслями, поэтому оклик Рудольфа застал меня врасплох:

– Штеффи, какая неожиданная встреча!

Почему-то я сразу решила, что он меня поджидал, хотя лицо его выражало искренние удивление и радость, словно он проходил мимо и случайно меня увидел. В душе зашевелилось смутное беспокойство. Если он настолько срочно захотел со мной встретиться, значит, я опять оказалась во что-то замешана. В то, что у него внезапно проснулись чувства, я ни за что не поверила бы. Хотя поговаривали, что ревность иной раз вытворяет странные вещи, а основания для нее у Рудольфа вчера появились. Только основа ревности все равно – любовь, а ее не было.

– Добрый день, инор Брайнер, – ответила я. – Не смогли вчера найти нужное в книжном? Решили сегодня вернуться?

Рудольф радостно мне улыбнулся, словно я его пригласила в гости на чай с собственноручно приготовленным тортом. Но я улыбаться в ответ не стала, лишь сделала попытку его обогнуть и пойти дальше.

– Штеффи, ты на меня злишься из-за вчерашнего? – спросил он. – Мне не следовало этому курсанту говорить о нашей помолвке.

– Я не злюсь из-за вчерашнего, – ответила я. – Вы имеете право говорить все, что считаете нужным, инор Брайнер.

– Забавно, – сказал он, – ты совсем не меняешься. Такая же церемонная и независимая.

– Рада, что вас позабавила, – сухо ответила я. – Всего хорошего, инор Брайнер.

– Штеффи, погоди, – сказал он. – Мне нужно с тобой поговорить.

Почему-то мне показалось, что он хочет объясниться. Рассказать, где он был и почему не имел возможности прийти ко мне раньше. Возможно, с этим как-то связан его шрам, к которому все так же хотелось прикоснуться. Но права на это у меня не было. Поэтому я просто остановилась, чтобы его выслушать.

– Не будем же мы торчать посреди улицы? – проворчал он. – Ты обедала?

Я невольно улыбнулась – вчера о том же и в тех же самых выражениях спрашивал у меня Николас. Видно, и Рудольф вспомнил о нем, так как нахмурился и переспросил:

– Так как, обедала?

– Нет, у меня только что кончились занятия, – ответила я.

– Тогда я тебя приглашаю, – он галантно подал мне руку, за которую я взялась, чуть помедлив.

Рука его, твердая и теплая даже сквозь рукав, казалась надежной опорой. Но я ни на миг не забывала, что лишь казалась, хотя забыть очень хотелось. Забыть и вернуться на полтора года в прошлое. Мне вдруг стало необычайно обидно, что мой первый поцелуй достался не Рудольфу. Возможно, тогда все сложилось бы по-другому? Я повернула к нему голову, он смотрел на меня, задумчиво, изучающе, без улыбки и безо всякого недовольства.

– Мы так и будем стоять? – спросила я. – Или обед к нам сам придет, прямо сюда?

– Нет, – усмехнулся он, отвел от меня взгляд, и мы двинулись вниз по улице.

– О чем вы хотели со мной поговорить, инор Брайнер? – спросила я.

– Слишком серьезный разговор, его нельзя начинать на голодный желудок, – отшутился он. – Штефани, давай ты будешь обращаться ко мне как раньше? А то мне странно слышать, когда ты говоришь «инор Брайнер». Я себя ощущаю собственным… даже не отцом – дедом. Или мне тоже обращаться к тебе официально, «инорита Ройтер»?

Этот не прижимал мою руку к своему боку, хотя сейчас я не стала бы возмущаться. Напротив, мне хотелось быть к нему как можно ближе. Вчерашний поцелуй пробудил во мне смутные желания, и сейчас они обратились на того, кто был рядом и ждал моего ответа. Правильно было бы согласиться на «инориту Ройтер», но это значило лишь дальнейшее отчуждение, чего я не хотела всей душой. В эту минуту мне казалось, что мы близки даже более, чем раньше.

– Хорошо, Рудольф, – ответила я. – На собственного дедушку ты пока не похож. Шрам – это еще не морщина. Кстати, откуда он?

– Да собственная глупость, – недовольно ответил он. – Неужели так заметно?

– Почти нет, – ответила я. – И все же, как ты его заработал?

– Может быть, расскажу как-нибудь потом, – ответил он. – Не сегодня. Или не расскажу. История такая, не для посторонних ушей.

Иллюзия близости лопнула, как радужный мыльный пузырь, оставив от красивых переливов лишь грязное мокрое пятно. Я для него все такая же чужая. То, что он рядом и держит меня под руку, ничего не изменило. Я замолчала и отвернулась. Глупой идеей было пойти с ним на обед. Ничего хорошего из этого не получится.

– Штеффи, не обижайся, – мягко сказал Руди. – Я не могу пока рассказать. Не потому, что ты посторонняя, а потому, что ты – это ты. Но скоро, совсем скоро, все изменится. А пока постарайся мне просто поверить и не обижаться.

Его слова меня удивили. По ним выходило, что он мог бы рассказать другому, к примеру Регине, но не мне. Или я его неправильно поняла?

– Я не обижаюсь. Не хочешь рассказывать – не говори.

– Обижаешься, – ответил Рудольф. – Я это вижу. Дело не в том, что я не хочу. Просто я сделал большую глупость, которую исправить никак нельзя. И рассказать тебе о ней не могу. По-хорошему, мне нельзя и сейчас быть здесь, но я посчитал повод достаточно веским, чтобы поговорить с тобой.

К моему удивлению, смотрел он виновато, но его слова были слишком туманными, чтобы объяснить что-то. Мне опять показалось, что я для него что-то значу. Что рано или поздно он расскажет, где был все это время, и все у нас сложится. День, вроде бы пасмурный и мрачный, неожиданно расцвел всеми красками лета, хотя на дворе была весна. Но весна – прекрасное время года, просто удивительное. Я улыбнулась Рудольфу, сама не знаю почему. Он открыл передо мной дверь, и мы оказались в маленьком ресторанчике. Надо же, я и не заметила, как мы до него дошли. Заведение было не столь помпезным, как то, где я вчера обедала с Лоренцом, и без незнакомых слов в книжечке со списком предлагаемых блюд, так что я справилась с заказом. Есть мне почему-то не хотелось, я все ждала, когда Рудольф скажет, ради чего он меня сюда пригласил. Но он не торопился.

– Как тебе в Академии? – спросил он. – Нравится?

– Нравится, – ответила я.

– Больше не жалеешь, что не попала на ткацкую фабрику?

Он беззлобно усмехнулся. Видно, вспомнил, как я переживала, что устроилась на работу в косметический магазин по рекомендации знакомой, а не пошла на ткацкую фабрику, куда нас отправляли из приюта, когда мы достигали совершеннолетия.

– Не знаю, – ответила я. – В Академию я бы и из фабрики попала, ведь так? И тогда Сабина и Петер были бы живы.

– Возможно, – задумчиво сказал он, – а возможно, и нет. Хофмайстер не из тех, кто свидетелей оставляет. Думаю, Сабина в любом случае была приговорена. Как сообщница она его устраивала – возможно, и как любовница. Но делиться с ней он не стал бы.

– Его так и не поймали? – зачем-то спросила я, хотя от отца знала, что нет.

– Поймаем, – зло сказал Рудольф, – рано или поздно поймаем, будь уверена. Никуда он не денется.