Братья и сестры по оружию. Связные из будущего - Юрий Валин

Пашка возился с пулеметом. Прапорщик прикладывал к морде эфес одной из трофейных шашек, — вокруг глаза наливался огромный синяк.

— Тебе, ваше благородие, нужно каску носить. Или шлем рыцарский, — пробурчала Катя.

— Сама-то хороша, — огрызнулся обиженный Герман.

Катя, ухмыляясь, привязала повод гнедого к задку брички. Проверила остальные трупы. Нашлись неплохие с виду часы, толстенная пачка свежеотпечатанных «колокольчиков». Раненный в бедро длинноволосый уже отошел в мир иной, девушка кинула ему на лицо папаху. Отгоняя мух, проверила карманы. В нагрудном кармане поношенного офицерского кителя нашлась еще одна листовка с изображением мальчика, весьма похожего на Прота. Катя сунула бумажку в карман.

Пашка все возился с пулеметом, бурча себе под нос об «антиреволюционном зингере». Катя поманила за собой прапорщика. Прошли к бандиту. Тот лежал под кустом, в пропитавшейся кровью рубахе, сапогах и грязных кальсонах. Замотанной ладонью прижимал к плечу окровавленную тряпку. Увидев девушку, заскрипел зубами.

— Не скрежещи, — сказала Катя. — Встать можешь? Пошли, экипаж ждет.

Герману пришлось поддерживать раненого.

— Пашка, какая телега получше?

— Ясное дело — эта, — парень потыкал непослушным пулеметом в сиденье. — Это ж, считай, тачанка. Рессорный ход. Наверняка немцы-колонисты делали. Умеют, вражины.

— Не уважаешь ты немецкий пролетариат, — Катя вынула из другой брички винтовки, обнаружила роскошный портфель и бинокль.

— Это мой, — растерянно сказал Герман. — В поезде остался.

— Бюрократ ты, оказывается.

— Я про бинокль. На фронте подарили. На портфель не претендую.

Катя сунула прапорщику и то и другое:

— Потом разберемся. Сажай этого робин гуда. А ты, калеченный, больше под руку мне не попадайся. Я только сегодня добрая. В селе скажешь, пусть вечером трупы заберут. Раньше вечера мы осмотр и составление протокола не закончим. Да, и напомни всем, что ходить за нами не нужно. Ты первый и последний, кто живым уйдет.

Катя шлепнула ладонью по крупу мерина, и бричка бодро покатила по направлению к селу. Раненый покачивался на сиденье, готовый лишиться чувств. Ну, до людей как-нибудь доберется.

— Поехали, — сказала Катя, отвязывая повод коня. — Что-то здесь мух стало много, и вообще знойно на солнцепеке. Пашка, потом с пулеметом закончишь.

Пашка перебрался на место ездового, разобрал вожжи. С сомнением посмотрел на то, как Катя вдевает узкий нос полусапожка в стремя.

— Екатерина Григорьевна, вы верхом-то пробовали?

— Баловалась когда-то, — пробурчала Катя, поднимаясь в седло. Бормоча ругательства, разобралась с юбкой. Мужчины деликатно отвернулись.

— Куда ехать-то? — поинтересовался Пашка.

— Так на хутор завернем. Борщ, хоть и холодный, но похлебать можно. И себя нужно привести в порядок. Полагаю, часа два форы у нас есть. Я за пацаном, а вы прямо на двор катите. Ты, прапор, только не забудь «наган» зарядить…

Мальчик сидел в яме, протирал бока саквояжа.

— Не заскучал? — спросила Катя, останавливая гнедого, подозрительно косящегося на провалы ям.

— Нет, я знал, что все правильно закончится, — мальчик неуклюже выбрался из ямы, подал багаж.

— Хм, значит, все хорошо кончится? — Катя похлопала по кожаному боку неустанно возвращающегося к хозяйке саквояжа. — А у меня почему-то обычно сомнения возникают. Может, от того, что вечно путаюсь — что хорошо, что плохо. Ох, побеседовать нам нужно, Прот, или как там тебя в действительности. Ладно, после обеда поболтаем.

* * *

Пашка, взгромоздив на стол свои карабины, хлебал подернувшийся жирной пленкой борщ, хрустел зеленью и одновременно тянулся к крупно нарубленной колбасе. Прапорщик сидел в углу, бледный и злой, прижимал к синяку мокрую тряпку.

— Постимся, ваше благородие? — сказала Катя, кладя карабин на лавку.

— Ему в горло не лезет, — неразборчиво объяснил Пашка. — Покойники и все такое.

— Понятно, хозяина мы порешили и борщ его по-хамски жрем, даже руки не помыв, — Катя придвинула себе миску, кивнула, приглашая мальчика. — Уж как хозяин, видать, мучался, когда мы в погребе прохлаждались. Прот, ты в смертоубийстве не участвовал, ешь спокойно. Прапор, раз ты все равно каешься и переживаешь, может, на улице подежуришь? Можно на тебя в таком деле положиться?

— Можно, — Герман схватил винтовку и вышел, грохнув дверью.

— С норовом аристократия, — Пашка махнул ложкой. — По мне, так хозяева сами нарвались. Нечего было нас запирать. Чего хотели, на то и налетели. Но я зла не держу, как говорится, царство им небесное, — парень перекрестился на образа и взял еще кус колбасы.

— Добросердечные все, — пробурчала Катя, глотая жирную жидкость. — Монахиня, наверное, тоже уже всех простила. Хорошо быть добрым да милосердным. И царствие небесное обеспечено, и на земле благолепно живется. Кругом другие виноваты. И гадов пусть другие стреляют, и законы пусть глупые устанавливают и решают, как миру жить. А мы что, мы смирением свое возьмем.

— Церковь смирению учит. Любая власть от бога дана, — прошептал Прот, хлебая борщ.

— Ешь. Богословскую дискуссию позже продолжим. Сейчас дохлебаем, пойдем к колодцу. Ты по малолетству, полагаю, мне нормально воды слить сможешь. А товарищ Павел нам пока харчей соберет. И на долю прапорщика не забудь чего-нибудь прихватить.

Катя фыркала, — вода в колодце оказалась ледяной. Прот аккуратно лил на спину. Катя яростно терла шею и плечи, раздетая до пояса, стояла в луже воды. Одежда висела на досках заборчика, там же, под рукой, сторожил новоприобретенный «маузер».

— Уф! — Катя вытерлась чистым рушником и перехватила взгляд мальчика. — Эй, Первый, тебе сколько годков? Сдурел, что ли, так смотреть? Чему вас в монастырях учат? Рожу отверни. Блин, ни на кого понадеяться нельзя. Дай пиджак накину.

— Екатерина Григорьевна, у вас совсем родинок нет? — прошептал мальчик.

— Вот эпическая сила, до чего тщательно исследовал. Отвернуться воспитания не хватило? Нет на мне никаких родинок. Не досталось мне. Затрахали своей астрологией-астрохимией.

— Значит, вы сама свою судьбу решаете? — потрясенно пробормотал Прот.

— Блин, судьба-то здесь при чем? Что за предрассудки? Да отвернись, говорю!

Катя накинула изжеванный пиджак, сгребла остальную одежду и оружие и пошла в хату. Герман, конечно, в чем-то прав, мародерство — занятие не из почтенных, только иногда брать трофеи становится обыденной привычкой. Война, пусть и гражданская, все равно война.

Катя, шлепая босыми пятками по чистому полу, пошарила в сундуках. Женского тряпья оказалось уйма — зажиточно жили хуторяне. Ну и жили бы, если бы не заимели привычку на случайных прохожих прыгать.