Птицелов - Юлия Остапенко

Во дворе было безлюдно, только какой-то мальчик лет двенадцати упражнялся с мечом. Он был возбуждён и взмылен, и, судя по стойке, страшно устал, но не собирался останавливаться. Наверное, совсем недавно получил железный меч вместо деревянного и всё никак не мог нарадоваться. Лукас задержался, глядя на него. Потом подошёл к человеку, стоявшему рядом с наставником мальчика и что-то недовольно ему говорившего — человек этот по виду и манерам напоминал управляющего. Лукас сказал, что приехал к месстрес Ив. В ответ получил поклон и заверения, что месстрес Ив будет счастлива. Он назвал своё имя. Его попросили подождать. Он сказал: «Почему бы и нет». Похоже, это прозвучало отрывистее, чем ему хотелось бы, потому управляющий Мекмиллена смутился. Похоже, он запоздало сообразил, что гость и так провёл в седле целый день. Откуда ему было знать, что Лукас ждал этого дня восемнадцать лет и вполне мог подождать ещё. Даже столько же.

В глубине души он хотел бы, чтобы этот день никогда не наступал.

С ним поступили так, как с любым нежданным гостем: отвели в гостевые покои, предложили вымыться и поесть. Лукас не стал отказываться. Ив, без сомнения, уже знала, что он здесь. Теперь ей нужно было время, чтобы подготовиться, и он ничуть её за это не винил. У него на это была неделя, и то не хватило. Лукас надеялся, что ей достанет сил встретить его лицом к лицу. И что у него тоже их достанет.

Он мчался через Предплечье как сумасшедший и не понимал, как устал, пока не присел в кресло, чтобы перевести дух. Едва откинувшись на спинку кресла, он прикрыл глаза и немедленно уснул. Ему даже успел присниться сон: что-то беспокойное, его как будто подбрасывало на колдобинах, а потом он падал, и всё это было крайне неприятно. Лукас понял, что спал, только когда вздрогнул во сне так сильно, что разбудил сам себя — и несколько мгновений ошалело моргал, не понимая, как это мог так отрубиться. За окном уже совсем стемнело, от свечи на комоде остался огарок, ужин давно остыл. Лукас вздохнул и, упершись в подлокотники кресла ладонями, с трудом поднялся. У него ныла поясница и отваливалось всё, что находится ниже неё. Он вдруг почувствовал себя дряхлым стариком и сжал зубы, заставляя себя выпрямиться.

И тогда он увидел Ив.

Он думал, это будет не так. Думал, она примет его в большом зале, за длинным столом, уставленном свечами и лучшим вином из её погребов, и блюдами с дичью, добытой в её лесах; думал, на ней будет лучшее платье, волосы она уложит в затейливый узел, подражая модницам столицы, а виски задрапирует прозрачным платком, на её пальцах будут драгоценности, а на губах — безупречно вежливая улыбка. А сам Лукас, отдохнувший, чистый, переодевшийся, будет смотреть на неё сквозь пелену мерцающих огней и смеяться одними глазами над её нелепым представлением, потому что он ведь знает, какая она на самом деле…

А он не знает. И в краткое мгновение, исполненное самого чёрного ужаса, какой ему доводилось испытывать, Лукас понял, что никогда её не знал. Да и откуда бы? Они ведь были знакомы всего несколько недель.

Ив сидела в кресле за столом, подперев лицо ладонями, перед остывшей едой, предназначенной Лукасу, и смотрела на него. Он не различал в полумраке, как она одета, но её голова была непокрыта, тёмные волосы откинуты за спину. Лукас не видел, какой они сейчас длины. Украшений на её руках не было. И она постарела.

— Ты ничего не ел, — сказала Ив, и Лукас подумал, что голос её тоже постарел.

— Я уснул, — ответил он, не двигаясь с места. Она кивнула и сказала:

— Я знаю. Ты долго ехал, да? Мне не следовало приходить сегодня, наверное… но я так хотела на тебя посмотреть.

В её голосе, низком, чуть хрипловатом (не от избытка чувств — Лукас понимал, что её голос всегда так звучит), не было ни волнения, ни гнева. И говорил этот голос вовсе не то, что ожидал услышать Лукас.

— Нет, хорошо, что пришла. Просто, я думал, ты оставишь это… на завтра.

— Но ты ведь тоже хотел увидеть меня, — резонно заметила она. — Мне сказали, ты приехал весь в мыле. Что-то срочное?

— Нет. То есть да, но… — он умолк в растерянности. Всё шло не так. Он не знал, о чём они будут говорить, когда встретятся, и был готов поддержать любой разговор — хоть светскую беседу, хоть запоздалое выяснение отношений. Но только теперь он понял, что им попросту нечего выяснять, а притворяться друг перед другом они перестали много лет назад, когда он поднял руку на её отца, а она не захотела ему это простить. И все эти годы она помнила, как они расстались, а он забыл, и сейчас привычно приготовился лицемерить.

Марвин был прав, Лукас её не стоил.

Ив вздохнула, отняла руки от лица, покачала головой. Потом встала и подошла к нему.

Она остановилась в шаге от Лукаса, так, что ей стоило чуть качнуться, и её грудь коснулась бы его груди, и положила ладонь ему на щеку. Провела кончиками пальцев по щетине, а потом по морщинам в уголках глаз. Улыбнулась. Говорить ничего не стала. Лукас тоже видел её теперь гораздо чётче, видел «гусиные лапки» у её глаз и рта, видел, как поблекла и увяла её кожа. Нет, она по-прежнему была хороша собой. И они узнали друг друга без труда, хотя глупо было бы обмениваться заверениями, словно они ни капельки не изменились. Но тут Лукас вспомнил, что она видела, как он с трудом разгибался, встав с кресла, и ощутил жгучий стыд. Конечно, он не молодеет, но выдать себя так явно…

Ив расхохоталась — смех звучал столь же звонко, как когда ей было семнадцать, только не было в нём задора, который так распалял Лукаса когда-то.

— О древние боги! — воскликнула Ив. — Лукас, ты краснеешь! Когда это ты выучился краснеть?! — она убрала ладонь с его щеки и легонько толкнула его в грудь. — Ну конечно, выучился. Делаешь из меня дуру, как всегда.

— Я… нет, я… — проклятье, он и правда краснел, он сам чувствовал это и злился на себя за то, что ничего не может с собой поделать. — Нет. Да нет же! Просто я не… не хотел, чтоб ты увидела меня… ну, когда…

— И куда только подевалось твоё красноречие, — вздохнула Ив и положила голову ему на плечо.

Лукас стоял, словно окаменев. Он хотел обнять её, но не мог поднять руки, они болтались вдоль тела, будто плети, их пощипывало ознобом у плеч.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Ив, я думал, ты не захочешь видеть меня. Не захочешь со мной говорить. Что станешь… что с тобой?

— Ничего, — она отстранилась от него так же легко, как прижалась, и улыбнулась своей быстрой, смелой улыбкой. — Просто я тоже не в себе, разве ты не видишь?

— Ты простила меня?

— Что? — она снова улыбнулась, на этот раз рассеяно, и шагнула к столу, поманив его за собой. — Иди поешь. Мясо остыло, но тебе ведь не привыкать, верно? К тому же, если помнишь, я всегда была дрянной хозяйкой. И в замке у меня полный бардак.

— Я не заметил.

— Ты плохо смотрел, — сказала она очень мягко и опустилась в кресло, где сидела, пока он спал.

Лукас, помедлив, уселся напротив. Есть почти не хотелось, но он взял вилку и нож. Ив снова подпёрла ладонями лицо и смотрела на него, не сводя глаз. Он еле заставил себя шевелится под её пожирающим взглядом, в котором по-прежнему не было ни огня, ни блеска, только жгучий голод. Лукас опустил глаза и принялся пилить мясо ножом. Оно было жёстким, как невыдубленная кожа, и сталь противно скрипела о кость. Промучавшись с минуту, Лукас бросил приборы и заявил: