Работа для рыжих - Юлия Фирсанова

— О чем задумалась? — поинтересовался Гиз.

— О том, что мои дети будут рыжими, — машинально отозвалась я.

— Ты рыжая, но отец может быть и другой масти, — заметил Киз, прислушивавшийся к разговору.

— Я в курсе необходимой гомозиготности фенотипа, — усмехнулась, борясь с искушением показать киллеру, нет, обоим киллерам, язык. Ага, со школы фанатично обожала биологию и никак не могла понять однокашников, считавших закон Менделя сложнее теоремы Виета. — Но Гиз тоже рыжий.

В первый раз увидела, как мой киллер покраснел и посмотрел такими глазами, что сердце в груди замерло, а потом от макушки до пяток разлилось тепло, а в голове зашумело, будто пару бокалов красного без закуски умудрилась выпить. Было такое только раз на вечеринке по случаю окончания первого курса и более в студенческие годы не повторялось. Мозги на то и дадены, чтобы на ошибках учиться.

Гиз поймал мою руку, покрыл быстрыми нежными поцелуями пальцы и отпустил. Подходящих слов, чтобы выразить то, о чем кричали глаза, не нашлось. А и не надо.

Фаль же настолько заинтересовался странными словами «гомозиготность» и «фенотип», что, игнорируя судьбоносную романтичность момента, немедленно потребовал расшифровки понятий. Я уже давно заметила патологическую тягу дружка к знаниям. Он поглощал их как губка и, что еще более удивительно, не просто слушал, но и понимал практически все, что я старательно объясняла.

— Мы про рыжий цвет волос у детишек говорили. — Я почесала нос, выбирая наиболее упрощенный вариант расшифровки понятия. — Вот у меня волосы рыжие и у Гиза тоже, пусть даже другого оттенка, и если у всех наших предков волосы тоже были рыжие, то и у потомков будут рыжими, как ни крути. Это и есть гомозиготность, то есть однородность признака рыжины.

— А фенотип? — увлекся беседой сильф, ничуть не озадаченный моими матримониальными планами на Гиза. Такое впечатление, что он давно записал нас с киллером в графе «пара» и больше по этому поводу не заморачивался. Гиз же просто пытался дышать.

— А это даже проще. То, какой ты снаружи и внутри, и есть твой фенотип. Ну вот, скажем, расти ты не в лесу, а на лугу, у тебя крылья могли стать другого цвета или глаза не такими большими, чтобы их солнце не слепило, — отмахнулась я.

Игра на отвлечение удалась! Напряженное ожидание неизбежного и обреченность на великое геройское деяние сменились у Киза удивлением. Я бы даже сказала, удивлением приятным. Неужели он до сих пор не понял или не поверил, что я его брата не по шкале пушечного мяса котирую, а гораздо выше? Гиз и вовсе перестал думать о ближайшем грядущем, усвистев мыслями в некое далеко с рыжим отливом. А Фаль-то, Фаль настолько всерьез заинтересовался вопросами наследственности, что я клятвенно пообещала ему на ближайшем привале рассказать о дедушке Менделе и горохе.

— Ксения, — тихо позвал меня любимый.

— Аушки? — отозвалась я, отвлекаясь от рассказа о наследуемых признаках на примере бабочек. Почему-то именно чешуекрылые интриговали сильфа особенно сильно.

— Ты… нет, извини, ничего, — мотнул головой киллер так резко, будто хотел открутить ее насовсем.

К сожалению, допытаться до конкретных причин зарядки, доставшейся верхнему отделу позвоночника Гиза (приблизительно-то догадывалась), я уже не успела. Казавшаяся бесконечной и однообразной, не считая отсутствия трещин, встречавшихся за последние полчаса пути и ничем не отличавшихся от предыдущих полутора, дорога вдруг резко приблизилась к концу. То есть к сердцевине жернова.

Нет, указателя «Середина тут», большого менгира с жирным крестом, столба, сияющего знаком с черепушкой и молнией или иных внушающих трепет символов не имелось. Но даже не обладая чутьем Киза, замешанным на ритуале коронации и посвящении аров Изначального Договора, я чувствовала — мы на месте. А потом это и вовсе стало очевидно в буквальном смысле слова. Потоки силы все утолщались и утолщались, стекающиеся со всей равнины ручейки превращались в речные струи, завивающиеся спиралью водоворота или, что лексически более верно, силоворота. Тут сам воздух был пронизан энергией, а под ногами мелко вибрировал камень плато, и раздающийся на пороге слышимости низкий-низкий глубокий гул пронизывал тело, заставляя плоть вибрировать в такт с камнем. Своеобразное выходило ощущение, не противное, даже в чем-то приятное, дарящее сопричастность к чему-то великому и неизмеримо более значительному, чем люди.

Здесь не было места скверне. Черные плети исковерканной силы еще не добрались до сердца первоосновы всей магии Артаксара и Нертарана. Мы успели.

Черные ручейки с беспомощной агрессивностью слепого зверя тыкались в золотые тугие реки, решительно преграждающие путь скверне в четверти метров от силоворота и отлетали, отбрасываемые могучими золотыми стенами силы. Успели! Едва-едва.

Мы спешились. Все. Фаль метнулся вперед, туда, где скрученная тугой спиралью магия уходила в камень и взвивалась вверх, рассыпаясь тысячью струй. Грандиозное зрелище заставляло горько жалеть об отсутствии таланта художника или специального фотоаппарата.

Купаться в силе сильф не стал, думаю, не из осторожности, а банально оттого, что боялся перебрать энергии и начисто лишиться аппетита. Облетел фонтан, мастерски уклоняясь от струй, и почти разочарованно доложил:

— Там все такой же камень, только в центре маленькая ямка.

— А ты что, ждал чашу из цельного янтаря с историческими барельефами? — усмехнулась я, Фаль промолчал. Похоже, я угадала.

— Чем старше и грознее сила, тем в меньших декорациях она нуждается, — философски проронил Киз и решительно, словно не хотел давать времени на раздумья в первую очередь себе, зашагал к центру «фонтана».

Я ласково почесала лоб своего жеребца, привычно увернулась от наждачки языка рыжего проказника и дала инструкции. Дэлькор, хоть и косил хитрым глазом, внимательно выслушал, как его попросили подождать нашего возвращения и проследить, чтобы другие коники не сунулись куда не надо. Потом вместе с Гизом мы двинулась за первопроходцем, практически след в след.

Камень и редкие ломкие травинки шуршали под ногами. Под таким напором силы никакие растения, кроме специально приспособленных к приему и хранению энергии, процветать не могут. Солнце — даритель жизни, но его могучее дыхание способно превратить плодородную землю в пустыню. С магическим плато получилось похоже. Тут смогло бы процветать лишь дародрево, однако именно этого конкретного полезного эндемика почему-то никто посадить не догадался, а ведь какую плантацию могли бы заделать! Может, потому и не заделали, и не дозволили, чтобы посторонние табунами не шлялись, жернов не топтали. Он все-таки для другого предназначен!

Киз, скрестив руки — будь жест чуть более защищающим, можно было бы сказать, что мужчина обнимает себя за плечи — стоял над воронкой-фонтаном. Четкий профиль, решительно сомкнутые губы, играющие желваки. Страха нет, он, скорее раздумывал и собирался с силами.

— Мы на месте, — констатировала я, приподнимаясь на цыпочки, хотелось получше разглядеть маленький центр большого мира — воронку в камне.