Хельмова дюжина красавиц. Ненаследный князь - Карина Демина

— Учили. — Себастьян слюну сглатывал, а она все одно лилась.

И выглядел он, надо полагать, донельзя жалко. Хорошо, что не видит никто… Аврелий Яковлевич — свой. Да и сам не лучше. Кровь из носа идти перестала, но ведьмак не спешил подниматься, прищурившись, глядел на звезды, и выражение лица его было нехарактерно мечтательным.

— Есть хотелось очень, — признался Себастьян, поднимаясь. Сплевывал в фонтан, водою же кое-как умылся. Полегчало. — Вы-то понимаете, во что мне этот маскарад обходится… я ж не могу на листьях салата жить… голодный я.

Прозвучало жалобно, но Аврелий Яковлевич сочувствием проникаться не спешил, хмыкнул, дернул себя за бороду и поинтересовался:

— А где то, что я приносил?

— Так… когда ж то было-то! Съел и забыл… а эта с-сколопендра в юбке… говорит, дескать, у вас аппетит неприличный… посмотрел бы я на нее, ежели бы ей чужую личину денно и нощно держать пришлось бы… у меня волосы выпадать стали!

Он дернул себя за темную прядку, которая, впрочем, не выпала. Да и незаметно было, чтобы грива Себастьянова хоть сколько бы поредела.

— Ноет и ноет… ноет и ноет… то я не так делаю, это не так… и, главное, ни к кому-то больше не цепляется, только к нам с Тианой…

— Себастьянушка, осторожней.

— В смысле?

Он кое-как пристроился на краю фонтана. Мрамор был прохладен; над водою держалось еще зеленоватое марево ведьмаковских чар; и Себастьян тыкал в марево пальцем, отчего туман шел яминами, морщился, а с ним и вода.

— Развдоение личности плохо поддается лечению.

— Ай, вам бы все шуточки шутить, Аврелий Яковлевич… а я уж не знаю, куда мне от этой… панны Клементины деваться.

Вздохнул и поскреб подмышку.

— В общем, голодные мы были очень… а тут эта коробочка, бантиком перевязанная. Розовым. Пышным… На столике стоит.

— Погоди. — Аврелий Яковлевич вставать не спешил, но от созерцания звездного неба все ж отвлекся: — То есть тебе ее прямо в комнату отнесли?

— Да.

— И кто?

— А никто… — вынужден был признать Себастьян, и эта мелочь, еще тогда его царапнувшая, ныне вовсе мелочью не казалась.

Кто бы ни принес коробку, но запах должен был остаться. Не тот, который человеческого тела, духов или пудры, иной, отпечатком не то души, не то сути. — Себастьян так для себя и не решил, что именно ощущает. Но коробка была чиста.

Именно что чиста, старательно избавлена от всех следов: призрачных ли, настоящих.

Должно было насторожить.

А он… дура, как есть дура… и не оправдывает то, что коробка эта нарядная, темного картона с позолоченными уголками, с короной на крышке, восхитила Тиану.

Она и бант-то снимала бережно… и мелькнула мысль, что надо бы поделиться, к примеру, с эльфиечкой… и с Лизанькой, пусть она держится холодно, отстраненно, но все не чужой человек… и с Иолантою, которую зеркала зачаровали.

Трюфеля манили.

Каждый папиросною бумажкой обернут, ленточкой перевязан. И запах шоколада лишает воли… и Себастьяну, в отличие от Тианы, сама мысль о том, что этим богатством делиться надобно, — ненавистна.

— Сколько съел? — Аврелий Яковлевич вытер нос и поднялся. Умывался он тоже из фонтана, уже не боясь замочить рубашку, которую следовало признать испорченной окончательно — этакие пятна крови ни одна прачечная не выведет.

Фыркал.

И воду, зачерпывая вместе с колдовским маревом, пил. А она текла по рукам, в набрякшие рукава, на брюки…

— Три…

Хотелось больше, чтобы все и сразу. Но, слава Вотану, хватило благоразумия остановиться, не потому, что почувствовал Себастьян отраву, нет, просто испугался, что если съест все и сразу, то на утро ничего не останется… а энергия нужна была.

Мало ему овсянки, на воде сваренной.

И шпината, которым давится, но ест, подбирая крупицы пальцами…

— Повезло. — Аврелий Яковлевич больше не злился. Сумку поднял, которая стояла под фонтаном, раскрыл и вытащил флягу. — На вот. Ушица. С травками…

О том, что за травки, Себастьян спрашивать не стал — так оно спокойней.

— Пей-пей… вот оно как, значит… как понял?

— Да… поплохело…

…шкура засвербела, и головокружение опять же случилось, которым ни Себастьян, ни Тиана не страдали. А еще непонятная резь в животе.

— Я пальцы в рот сунул, вывернуло, что еще осталось… ну и вашего… средства принял…

…безоаров камень, который достался Тиане в простеньком серебряном ожерелье, Себастьян не растолок, как требовалось, но грыз, сглатывая горькую вязкую слюну.

— Чутка полегчало… я и пошел… дошел… а тут вы… и вот.

— И вот. — Аврелий Яковлевич присел рядом и по плечу похлопал. — Ты пей ушицу, пей… тебе полезно. Завтра еще принесу. Мяса тебе пока нельзя… сумку-то возьмешь, но поостережись, бурштыновы слезы — дрянь редкостная… дорогая… на Серых землях добывают из мертвых сосен.

Себастьян кивнул, так, поддержания беседы ради. Про мертвый янтарь ему доводилось слышать, и благо что до сего дня лишь слышать. Но постепенно отпускаю. А с ухой, терпкой и несколько солоноватой, но явно сдобренной от души не только травами, жизнь налаживалась.

— Запретные обряды, на крови… да все одно находятся охотники… дураки… толкуешь им, толкуешь…

— Аврелий Яковлевич… — Себастьян одного такого дурака лично знал, но в свете последних событий вынужден был признать, что дурость эта — семейного свойства. — У меня к вам просьба будет… личная…

— Бабу приворожить?

— Да нет… другое… Лихо глянуть, братца моего… проклятие подцепил, да так, что говорят, будто бы снять никак. И что от него вреда нету, да…

— Не веришь.

— Не верю. Он… неправильно выглядел. И пахло от него не так… а еще тут объявился… ну да сами знаете, читали небось послание мое…

Аврелий Яковлевич хмыкнул:

— Читали. От вместе с Евстафием Елисеевичем и читали. Очень оно у тебя душевным вышло, Себастьянушка. Прямо так на слезу и пробило…

Смеется. А вот Себастьяну вовсе не до смеха.

— Так, значит, редкого яду на меня не пожалели?

— Тут, Себастьянушка, за бурштыновы слезки алмазами платят… ты-то метаморф, тварь свойства полумагического, вот тебя сразу и скрутило…

На тварь ненаследный князь не обиделся.

— А был бы человеком, то и не почуял бы… дня два не почуял бы, а там и слег бы с простудой… лечили бы, да… лечили. — Аврелий Яковлевич снова себя за бороду дернул. — Только без толку все лечение было бы… простуда перешла б в пневмонию… или в чахотку… ну а дальше, сам понимаешь… сгорел бы за недели две-три… и главное, что пакость эту так просто не обнаружить. В первые сутки — это еще да, остается мертвый след, а вот дальше… только если искать направленно.