Карты на стол - Макс Фрай

– Зато теперь все спасены, – улыбаюсь я. – За дело взялся супергерой, способный гнать всю ночь напролет. Такова сила кошачьей молитвы.

…Тома у нас «сова». То есть не просто засоня, которому не нравится подниматься по будильнику. Он-то поднимется, не вопрос. Только соображать часов до трех пополудни все равно не будет, хоть стреляй. А пика активности он достигает примерно к полуночи, когда все остальные скисают окончательно и бесповоротно. К счастью, к моменту Томиного совершеннолетия человечество успело изобрести ночные клубы и понаоткрывать их где ни попадя, включая наши благословенные края. А то даже не знаю, как бы он выкручивался с работой. Ночным сторожем все-таки очень уж скучно быть – сиди, жди, пока кто-нибудь нападет. Годами! И не факт, что дождешься.

Мне в некотором смысле проще, я «жаворонок». Причем до такой степени, что охотно соглашусь подскочить в четыре утра вместо обычных пяти, лишь бы не заставляли бодрствовать до полуночи. Подобное устройство организма очень удобно для работы и пагубно для светской жизни, но тут уж ничего не поделаешь.

Многие спрашивают, как мы с Томой умудряемся дружить. Но «как» – это неверная постановка вопроса. Надо спрашивать: «когда?» Правильный ответ: в середине дня. Обычно я начинаю работу в семь утра; если сократить обеденный перерыв до необходимого минимума, в начале четвертого можно выметаться из офиса. Тома к этому времени как раз успевает проснуться, выпить кофе и даже найти некоторые положительные моменты в процессе онтогенеза, который поутру кажется ему сущим мучением, а ближе к ночи – отличным времяпровождением.

К тому моменту, когда утомительный онтогенез начинает причинять страдания мне, Томе как раз пора на работу. Очень удобно. А когда у меня плохое настроение, я могу воспользоваться диваном в его администраторском кабинете. Сладкий сон под шум и грохот ночного клуба – самый необременительный из известных мне способов вести светскую жизнь.

А больше всего обоюдной выгоды дружба «жаворонка» и «совы» приносит в поездках, когда можно мчаться без остановок на ночлег, по очереди сменяя друг друга за рулем. Идеальный расклад. Жаль только, происходит это гораздо реже, чем слаженным хором требуют сердце и здравый смысл.

И как же здорово, что сегодня все так сложилось.

– На рассвете тебя сменю, – говорю я.

– Не успеешь, – отмахивается Тома. – Сколько тут ехать? Каких-то несчастных шестьсот километров.

– Даже чуть меньше.

– Тем более.

– Кофе, – говорит Тома. – И бутерброды. В каком бы направлении ни следовал путешественник, ему следует взять с собой кофе и бутерброды, иначе духи дальних дорог на него прогневаются. Хотя, если по уму, чего тут гневаться. Только пожалеть.

– Знаешь, что плохо? У меня всего один термос. И не очень большой.

– Зато у меня большой, – ухмыляется он. – Литровый. И уже полон до краев. И дюжина бутербродов с сыром. Что, как ты понимаешь, совершенно не помешает мне растрясти еще и твои закрома. В дороге на удивление хорошо жрется.

– Это объясняет твою страсть к путешествиям, – говорю я.

Вообще-то, нашу общую страсть.

Мне не так уж часто удается занять пассажирское место. При этом Тома – единственный водитель, рядом с которым я могу расслабиться и наслаждаться поездкой вместо того, чтобы всю дорогу прикусывать язык, воздерживаясь от неуместных замечаний.

Еще и поэтому любая поездка с ним для меня – натурально праздник. Ехать бы так и ехать, до самого края земли. Откуда наверняка ходит какой-нибудь паром… Не знаю, куда. На то я и живой человек, чтобы не знать подобных вещей.

… – Сейчас будет самое главное. Центральный эпизод любого роуд-муви, – говорит Тома. – Кофе на заправке! Классика.

– У нас при себе два термоса, проглот, – смеюсь я.

– Правильно. Всего два, а не три, заметь. Они еще пригодятся мне ночью. И утром – тебе, при условии, что я что-то оставлю.

– А есть такой шанс?

– Еще бы. У меня, как известно, нет сердца, зато я трус. И вряд ли рискну оказаться наедине с чудовищем, в которое неизбежно прекращается всякий человек, лишенный порции утреннего кофе. Поэтому сейчас мы будем пить кофе на заправке. Чем он гаже, тем удачней сложится поездка, верная примета.

– Если верить твоей примете, нас ждет путешествие Синдбада как минимум, – говорю я десять минут спустя, пробуя подозрительную серую пенистую жидкость, призванную имитировать капучино. – Седьмое, например. Или в каком он заработал самые охренительные миллионы?

– Да вроде во всех понемножку, – Тома хмурит лоб, вспоминая. – Там алмазы, прилипшие к мясу, продаст, там собственную могилу ограбит… А в седьмом он как раз не столько зарабатывал, сколько летал, заполучив крылья. И правил волшебной страной. И сражался со змеями в иных мирах – как-то примерно так. Плохо на самом деле помню. Давно читал.

– Значит, точно седьмое, – говорю я, оглядываясь по сторонам в поисках урны. – После таких помоев только и остается что сражаться со змеями. Надо же хоть на ком-то выместить зло.

– Допей, – серьезно говорит Тома. – А то примета не сработает. Мы же хотим, чтобы поездка сложилась удачно?

Даже и не знаю, хочу ли я хоть чего-нибудь – такой-то ценой. Но допиваю, куда деваться. Друг – это такой специальный полезный гад, ради которого практически ежедневно идешь на бессмысленные жертвы – просто чтобы поднять ему настроение. Например.

Мы едем на запад, тщетно пытаясь догнать неторопливое вроде бы солнце, жуем бутерброды и смотрим, как незаметно сгущаются сумерки. Летом в наших краях они долгие-долгие, даже не верится, что в какой-то момент действительно станет темно.

Но всякий раз становится, вот что удивительно.

– Чертов туман, – говорит Тома. – Вот же чертов туман!

– Где? А, да.

Туман клубится совсем низко над землей, в неглубоких оврагах по обеим сторонам дороги, густой, вызывающе белый, как будто кто-то невидимый варит манную кашу в двух бесконечно длинных параллельных котлах, которые несомненно однажды пересекутся, вернее, соединятся – в трех сантиметрах от носа невидимого и непостижимого едока.

А пока каша эта кипит и безуспешно пытается выплеснуться на теплый асфальт шоссе. Но из оврагов ей, похоже, не выбраться. Или?..

– Если оно на нас все-таки выползет, я обосрусь, – говорит Тома.

И я удивленно поднимаю бровь. Шутка так себе. Мягко говоря.

Тома пожимает плечами и сует в пасть оставшуюся половину большого бутерброда. Силен, конечно, мужик.

– Мне в детстве всегда казалось, что оно за мной охотится, – говорит он с набитым ртом. – Как будто хочет меня – вот лично меня, и никого иного – сожрать.

На самом деле, его речь звучит примерно как: «Мэ-уэвэ ыа аала фоо заой ооца». И так далее. Очень удобно: вроде бы все откровенно рассказал, а если кому непонятно, это уже не моя проблема.