Консул Содружества - Александр Зорич

– Какие семена?

Беата протянула мне открытую ладонь. На ней лежал граненый наконечник стрелы длиной четыре дюйма.

Конечно, не наконечник стрелы, нет.

Семя неизвестного растения, заключенное в твердую черную кожуру с мелкими шипами. Там, где у этого «наконечника» полагалось находиться древку стрелы, из семени торчали три острых желто-зеленых хвостика-ростка.

– …И когда я уже почти потеряла сознание от отравления, дышать неожиданно стало легче. В дождевых каплях содержался какой-то удивительный катализатор. В результате химической реакции летучие цианиды были связаны и выпали в твердом виде как синие хлопья. А из воды, находящейся на поверхности и в почве Виндхайма, выделился дополнительный кислород. Теперь на Виндхайме можно дышать полной грудью, Серж. Только виски ломит и уши болят, – как-то виновато усмехнулась Беата. – Давление в полтора раза выше стандартного.

Кто-то тронул меня за локоть. Я вздрогнул. Этого просто не может быть, ведь я в экоброне! Она не позволяет ощущать прикосновения непосредственно!

Пси-мастер, о котором я как-то уже начал забывать. Обновленный пейзаж Виндхайма, «Юнгер», Беата – все это полностью поглотило мое внимание.

Да и Северину я тоже перестал воспринимать как что-то отдельное от моего тела, значимое самостоятельно – так ладно она усиделась на моей левой руке. Усталости я не чувствовал ни малейшей, ведь Северину удерживали силовые приводы экоброни, а не мои мышцы.

И вот – это прикосновение пси-мастера.

Его хвост даже не касался экоброни, оставаясь в нескольких дюймах от моего правого предплечья. Но у меня возникло отчетливое ощущение, будто он прошел сквозь нее и вступил в прямой контакт с моей кожей!

– Что?!

«Ты, твои люди, твой корабль пришли сюда, чтобы убить меня, – сказал пси-мастер. – Но ты отвел смерть. Ты спас не только меня, но и всю свою потенциально разумную расу. Потому что на мою смерть мой брат ответил бы полным уничтожением твоих родичей. Мой брат очень любит меня. Итак, ты заслужил право на истину. Я хочу, чтобы ты увидел то же, что вижу я сам. В меру твоей слепоты, разумеется, ибо полная мера истины тебе недоступна. Удали покровы со своей головы».

Я покосился на Беату. Жива старушка и без «покровов». Вроде даже чувствует себя неплохо.

Огляделся по сторонам. Хоб-Тох, оклемавшийся Вок и Шулу уже успели снять шлемы своих легких гермокостюмов. Тоже вроде в добром здравии пока что.

Эх, была не была!

Я приказал милитуму откинуть шлем на спину. Тот переспросил. Я повторил. А надо ли все-таки? – не унимался милитум. Зона боевых действий, как-никак! И фонит чуть выше обычного.

Да надо, надо.

Чпок!

Шлем шмякнулся за спину. Мне в рожу, словно ложножелудок растения-хищника на длинном стебле, сразу же бросилась экстренная кислородная маска.

Содрал и ее. К черту! Хочу раз в жизни подышать воздухом зоны боевых действий!

Но не успел я насладиться сложным ароматом жженой плоти, горелой брони и морской свежести, как на мою макушку легла…

…Я утратил человеческую телесность. Но и кровернской не обрел, хотя ожидал чего-то в этом духе.

Пять человеческих чувств выродились в одно-единственное: осязание. Но это чувство перестало быть привычным, «одномерным» осязанием.

Пожалуй, его следовало бы назвать «умным» осязанием. Я обрел целое соцветие новых непривычных ощущений, которым вряд ли смог бы найти имена и доктор философии.

Я ощущал свои многослойные внутренности и все разнообразие своей новой «кожи», различая при этом тончайшие оттенки происходящих во мне процессов.

Если бы у человека нервные окончания в кровеносных сосудах, в легких и внутри сердца получили каждое по отдельному милитуму-анализатору – вот тогда что-то подобное мы бы и чувствовали, наверное.

Я ощущал, как струятся во мне жизненные соки: магма и вода, сжатый грандиозным давлением метан, жидкие литий, натрий, железо. И не просто «ощущал», но понимал еще и смысл этого сложнейшего метаболизма. Метаболизма целой планеты.

Мое знание не было бесстрастным. Я испытывал эмоции. Их было три: гордое спокойствие, наслаждение происходящими внутри меня процессами и радость от знакомства с самим собой. Самим собой – равным возрастом звездам, почти бессмертным, почти неуязвимым.

Я бы сказал еще вот как: меня радовал прирост сложности.

Я помнил, что некогда был шаром, купающимся в беспощадных лучах во много крат большего шара, который, в отличие от меня, горел ослепительным светом. Я же по сравнению с ним был холоден и мал. Я даже, кажется, тогда еще не понимал, где «я», а где «он». Временами мне казалось, что есть только «мы», которое равно «мне».

Потом я постепенно становился «самим собой» и обнаруживал, что делаюсь все сложнее. Моя поверхность покрылась твердой подвижной корой. Кое-где на этой коре появилась вода. Выше, над корой и водой, клубились газы.

И все это тоже был я!

Я заканчивался где-то высоко, на границе вечного холода, из которого некогда возникли мои чувства и моя память. Но отчетливой границы не было. Я словно бы растворялся в этом холоде, врастал в него, а он – в меня. И это тоже было интересно.

Большой ослепительный шар жегся теперь не так сильно. Его лучи прогревали мою поверхность, трепали (словно гриву – подсказало человеческое сознание, сознание Сержа ван Гримма) мою газовую оболочку.

Эти лучи были вполне осязаемы. Я чувствовал, что моя и без того нечеткая верхняя граница под их давлением размазывается еще больше. Там, в холоде и пустоте, в нее иногда входили плотные тела маленьких чужаков: ледяных, каменных, железных.

Иногда эти чужаки растворялись в моей оболочке. Иногда – падали прямо на меня, мне было щекотно. Двум крупным созданиям удалось даже проломить мою каменную броню до самой теплой мантии. Это тоже был прирост сложности, и поначалу я обрадовался.

Но потом я познал четвертую эмоцию – страх. Я понял, что если бы создания, прилетающие из холода, были крупнее, они смогли бы разорвать меня на части.

Я был немного знаком с разрушением. Я чувствовал, как разваливаются некоторые чужаки в моей газовой оболочке. А время от времени обмен веществ внутри моего организма приводил к выбросу огромных камней. Они сталкивались друг с другом и разлетались вдребезги.

Но крупные чужаки потом не появлялись вовсе, и я успокоился. Тем более что на границе твердой и воздушной поверхностей начались некие новые процессы. Интереснее всех предыдущих!

Возникла жизнь.

Я знал, что произвел ее сам, но в то же время не знал, как именно. А можно было считать иначе: жизнь возникла помимо моего участия. В том же смысле, в каком «помимо моего участия» дули ветры и выплескивались из меня потоки магмы.