Угол падения - Роман Глушков

– Эти подробности моей биографии вам знать не положено! – отрезал Тремито. – И не надейтесь, что сунете свой любопытный нос в то, что касается этого талисмана.

– Да я и не надеюсь, – снисходительно рассмеялся мусорщик. – Не надеюсь, потому что совершенно точно знаю, что получу к ним доступ, хотите вы того или нет. Слышали когда-нибудь о занимательном психологическом тесте «Белый медведь»?.. Нет? Шуточная задачка, обыгрывающая одно непреложное свойство человеческой памяти. Испытуемому просто-напросто предлагают в течение следующих двадцати секунд не думать о белом медведе. Или еще о чем-нибудь – не суть важно. Так вот, можете быть уверенными, что ничего у вас не выйдет. Чем сильнее вы станете пытаться абстрагироваться от мысли о белом медведе, тем отчетливее этот проклятый медведь будет маячить у вас перед глазами. Догадались, к чему я веду?.. Вот потому, синьор Аглиотти, если я настоятельно попрошу вас сосредоточиться и не думать о вашем талисмане – этом маленьком колесике, что было отломано от игрушечного автомобиля, – вы ведь прекратите думать о нем, разве не так? Соберетесь с духом и изгоните все до единой мысли об этой вещице, что висит у вас на шее на обычном шнурке. Уж кому-кому, но вам-то не справиться с таким элементарным заданием: забыть о собственном талисмане! Это же не какой-нибудь драгоценный кулон, а обычное пластиковое колесико ценою не больше цента…

– Figlio di putana ! – взревел Тремито и, будучи не в силах больше сдерживаться, рывком сунул руку за пазуху, где в наплечной кобуре покоилась его «Беретта»…

…Однако выхватить ее Доминик так и не выхватил, хотя его пальцы уже сомкнулись на рукоятке пистолета. Изгаляющийся над подопытным креатор, чьи шутки только что перешли все грани приличия, вновь оказался на шаг впереди Мичиганского Флибустьера, сбив его с толку очередной стремительной сменой декораций. Правда, на сей раз Аглиотти и Платт перенеслись не в соседний район Чикаго, а гораздо дальше. Что же касательно шкалы временных координат, то здесь смещение, наоборот, произошло в другом направлении – ближе к действительности. Все эти подробности выяснились практически сразу же, как только сицилиец понял, где он находится. А понять это оказалось проще простого, особенно после настоятельной просьбы Моргана не думать о висящем на шее Тремито талисмане.

Снова мир расплылся перед глазами Доминика мутными водянистыми мазками и крутанулся вокруг него скоротечным вихрем. Но теперь Аглиотти пережил его гораздо увереннее и даже не испытал головокружения – сказывалось, видать, привыкание ко всяким М-эфирным выкрутасам. Когда же ураганная перемена обстановки завершилась, сицилиец обнаружил себя стоящим посреди небольшой гостиной, обставленной скромной мебелью и устланной пушистым ковром. В дальнем углу комнаты потрескивал дровами камин, в центре стоял накрытый по-праздничному обеденный стол, а на нем – разрезанный на куски торт с шестью свечками… По всем приметам, недавно здесь проходило маленькое семейное торжество.

Завидев торт, Тремито застыл как вкопанный, вцепившись в рукоятку все еще находящейся в кобуре «Беретты». Сцена, которую он переживал в памяти уже бессчетное количество раз, теперь нарисовалась перед ним с такой потрясающей натуралистичностью, что Аглиотти тут же бросило в холодный пот, а горло сдавила тугая невидимая петля.

– Доминик, почему ты не загнал машину во двор? – раздался из кухни женский голос. Знакомый голос. Голос Долорес, которую через несколько секунд разорвет влетевшая в окно граната. – Ты что, сегодня уезжаешь? А я сказала Серджио, что папа останется с нами до завтра. Он ведь всю неделю от окна не отходил, ждал, когда ты приедешь к нему на день рождения. И я тоже ждала…

За спиной у Аглиотти послышалось негромкое детское лепетание. Ему не нужно оборачиваться, дабы узнать, что там происходит, поскольку он прекрасно помнит: это сын увлеченно играет с подаренным ему папой игрушечным автомобилем. Выпущенный Тулио Корда реактивный снаряд пролетит прямо у Серджио над головой и только потом угодит в кухню… Скованный ужасом, Тремито кое-как проглатывает подкативший к горлу комок, после чего вдруг резко стряхивает с себя парализующее наваждение, срывается с места и бросается к окну, выхватывая на ходу пистолет.

Разумеется, Колабродо со своим гранатометом уже стоит напротив дома и целится в окно гостиной. Доминик без колебаний вскидывает «Беретту» и успевает выстрелить дюжину раз, прежде чем осознает, что оконное стекло перед ним не разбилось и проку от пистолета, кроме грохота, совершенно никакого (за что явно надо благодарить ублюдка Платта, беспокоившегося за свою шкуру и превратившего оружие подопытного в обыкновенный пугач). Да и грохот этот слышит лишь один Тремито, поскольку Серджио как играл, так и продолжает играть, совершенно не обращая внимания на суетящегося подле него отца…

Тулио Корда стреляет, в то время как он, по идее, должен уже лежать посреди улицы, нашпигованный свинцом, и реактивный снаряд несется прямо на загородившего оконный проем Аглиотти. Отчетливо, будто в замедленной съемке, он видит, как граната врезается в стекло, а затем… пролетает всего в сантиметре от плеча Доминика, успевая невесть в какой момент отклониться от курса ровно настолько, чтобы разминуться с сицилийцем, «заговоренным» в своих воспоминаниях от таких напастей. Стеклянные осколки, которые шрапнелью врываются в гостиную, тоже минуют Тремито стороной, хотя как минимум половина из них изначально была предназначена ему.

О том, «чувствителен» ли подопытный ко взрывам, креатор вроде бы не заикался, и Доминик полностью уверен, что к этой напасти у него точно нет иммунитета. Однако в разразившемся окрест сицилийца огненном вихре он не только не получил ни единой царапины или ожога и не оглох, но и полностью сохранил рассудок, что было совершенно немыслимо. Но вдвойне немыслимым оказалось то, что, когда взрыв отгремел и пламя схлынуло, перед Аглиотти открылась настолько целостная и ясная картина, что в нее было даже трудно поверить.

Тремито резонно усомнился, действительно ли все произошедшее отложилось у него в голове с кинематографической четкостью, или же это проклятая Терра Олимпия взялась заполнять пробелы в его воспоминаниях сгенерированными ею М-эфирными образами. Но в любом случае, повторное прохождение этого круга Ада Доминик пережил не так мучительно, потому что знал: это уже случилось, и ничего нельзя изменить.

Он бродил по пожарищу, целый и невредимый, возможно, повторяя свой маршрут, который проделал тогда, когда ползал контуженный на четвереньках, а возможно, и нет, но сегодня он увидел все, чего не заметил прежде. И в частности торчащую из-под груды горящей мебели руку ребенка, продолжавшего крепко держать подаренную ему сегодня игрушку. Аглиотти неторопливо подошел к дымящемуся завалу, под которым покоился его сын, опустился на корточки и в угрюмой задумчивости крутанул пальцем оплавленное колесико игрушечного автомобиля. Оно моментально отвалилось и упало в ладонь Доминика.

– А ведь я, возможно, успел бы спасти тебя, Серджио, – проговорил он, вертя в пальцах пластмассовый кругляш, – если бы тогда не потерял сознание, прополз еще немного и разгреб эту чертову кучу. Правда, дон Сальвини говорил, что, по заключению врачей, ты умер мгновенно, но кто знает…