Все сказки старого Вильнюса. Продолжение - Макс Фрай

Впрочем, это искусство Луиза Захаровна освоила гораздо раньше. Года в четыре, после первой же попытки рассказать матери о хрустальных башнях и веселых хороводах крылатых лисиц за окном. Хотела поделиться радостью, но мать до смерти перепугалась, принялась щупать лоб, бормотать: «Меньше надо смотреть мультфильмы», – а потом еще несколько дней косилась на дочь с такой откровенной тревогой, что хочешь не хочешь, а пришлось научиться говорить только то, чего от тебя ждут. Предварительно угадав.

Очень полезный оказался навык, спасибо ему за наше счастливое детство. И всю остальную жизнь.

Так рада была увидеть Сайдарьялли, что сидела бы тут до самого вечера. Но с четырех до пяти должны были привезти продукты из интернет-магазина. Совсем о них забыла, но курьер, молодец, оповестил заранее: «Планирую быть у вас примерно через двадцать минут». Пришлось спешно отправляться домой.

Шла по заснеженной улице Лидос, думала: ладно, ничего, немного осталось, скоро и у нас будет весна. Не такая буйная, как Сайдарьяльская, но тоже отличная. Всякие весны хороши.

Не успела снять пальто, как в дверь позвонили. Юный кудрявый курьер в красном форменном комбинезоне прошел на кухню, поставил на пол тяжелый пакет и две больших упаковки питьевой воды, ради закупок которой Луиза Захаровна и решилась когда-то освоить интернет-магазин. Оказалось, отличная штука: какие-то десять минут за компьютером, и дом под завязку забит припасами на пару недель вперед.

Курьер тем временем достал из папки бумаги, объяснил:

– У вас в заказе бутылка вина, поэтому надо написать вот тут дату вашего рождения, а здесь поставить подпись. Извините, такие правила.

– Да знаю я ваши правила, – улыбнулась Луиза Захаровна. – Давайте, напишу.

Ручка, которую дал ей курьер, из последних сил выдавила бледные «17. 12», почти невидимые «1» и «9», и почила с миром. В смысле окончательно перестала писать. Курьер смутился и принялся судорожно шарить по карманам комбинезона; по выражению его лица было ясно, что запасной ручки у него нет, и он об этом прекрасно знает. Но готов демонстративно искать ее до конца времен, если его не остановить.

– Ничего страшного, – сказала ему Луиза Захаровна. – Свою принесу.

И пошла в комнату за ручкой. А когда вернулась, кудрявый курьер стоял у окна, опираясь на подоконник, и как-то подозрительно шумно дышал.

Подошла, тоже выглянула в окно. Алые стены домов отражаются в зеркальных тротуарах, прозрачные птицы-альбиносы деловито скачут по ветвям белоствольных деревьев. Шеттал. Один из самых ближних городов, часто проявляется. В детстве ужасно его боялась: из-за отражений ей казалось, что по земле текут кровавые реки. Но ответственность за интерпретацию всегда лежит на интерпретаторе. А на самом деле Шеттал мирный, спокойный город, кажется, очень удобный для жизни – насколько вообще можно судить о городе, на который смотришь из окна.

Одного взгляда на лицо курьера хватило, чтобы понять: он видит то же самое. Надо же, как ему… повезло? Не повезло? Кто знает. Это ему решать.

Сказала очень спокойно, почти равнодушно, словно речь по-прежнему шла о содержимом пакетов:

– Если вы увидели в этом окне нечто необычное, это не означает, что вы внезапно сошли с ума. Просто бывают такие окна, из которых можно увидеть разные удивительные вещи. И люди, способные эти удивительные вещи разглядеть. Нас исчезающе мало, но все-таки мы есть.

– Извините, пожалуйста, – почти беззвучно ответил курьер. – Все в порядке. Ничего необычного. А… а что необычное там должно было быть?

– Ну, если ничего необычного, то и говорить не о чем, – усмехнулась Луиза Захаровна. И сжалившись, добавила: – Такие уж окна в моем доме. Иногда в них можно увидеть не улицу Лидос, откуда вы только что пришли, а… – ну, к примеру, белые деревья, алые дома и улицы, словно бы залитые кровью. Но на самом деле никакой крови там нет. Просто тротуары зеркальные, в них отражаются стены домов, и получается такой вот интересный визуальный эффект. Впрочем, неважно. Я принесла ручку. Давайте подпишу вашу бумагу. Где она?

– Визуальный эффект? – повторил курьер. – Нет, постойте. Вы сказали, белые деревья и алые дома? И кровь на тротуарах… ладно, предположим, не кровь. Вы что, серьезно? То есть мне не мерещится? Вы их тоже видите? Как такое может быть?

– На самом деле сложно сказать, мерещится вам или нет, – вздохнула Луиза Захаровна. – Никаких доказательств подлинности я вам при всем желании не предъявлю. Но да, лично я тоже все это вижу – вот прямо сейчас. И не только сейчас, а почти всегда. Каждый день. В детстве думала, так и надо, на то и окна, чтобы за ними творились разные чудеса, главное, взрослым не говорить, они вечно все портят. Потом стала старше и поняла, что я сумасшедшая. Но решила, что если продолжать молчать и не подавать вида, никто не догадается. Правильно в общем решила, мама до самой смерти так ничего и не узнала. И сестра. И вообще никто.

– То есть они ничего необычного в этих окнах не видели?

– Ничего, – кивнула Луиза Захаровна. – Ни они, ни другие родственники. Ни мои одноклассники, которых я специально приглашала в гости, чтобы подвести к окну – а вдруг тоже увидят?

– И?..

– Никто, ни черта.

– Я бы на вашем месте, наверное, сам к врачу запросился, – мрачно сказал курьер.

– Тогда были другие времена, – заметила Луиза Захаровна. – Психиатров боялись куда больше, чем самых страшных болезней. И даже не то чтобы совсем зря. И я тоже боялась. Сто миллионов ужасных галлюцинаций была готова перетерпеть, лишь бы никто ни о чем не догадался и не потащил в дурдом. Тем более, что ужасными эти неведомые города никак не назовешь. А в один прекрасный день выяснилось, что они не совсем галлюцинации. По крайней мере, их вижу не только я.

– А как это выяснилось?

– Да очень просто. Как с вами сейчас. Когда я училась в десятом классе, мама нашла мне учительницу, как сейчас говорят, репетитора, чтобы подтянуть математику перед выпускным экзаменом. Договорилась с дочкой своей сотрудницы, студенткой-старшекурсницей, потому что настоящий преподаватель обошелся бы гораздо дороже; неважно на самом деле. Важно, что Милда – так ее звали – пришла в наш дом, увидела в окне примерно то же самое, что и вы, и заорала как резаная. Я попыталась ее успокоить, но не преуспела. Милда ушла и больше не возвращалась; уж не знаю, какую отговорку она нашла, но математику мне пришлось зубрить самой. Не представляю, как бедняга справилась с этим эпизодом; скорее всего, решила: померещилось, – и постаралась забыть. Зато для меня наша встреча стала огромной удачей. От Милдиных воплей рухнула ледяная стена, которую я выстроила между якобы безумной собой и остальными людьми. Вдруг стало ясно: никакая я не сумасшедшая, просто у некоторых людей с реальностью свой, особый договор – видеть то, чего для остальных как бы нет. С того дня я больше не одна на всем белом свете. Ну, скажем так, не настолько невыносимо одна, как прежде. А потом, много лет спустя, у меня появились и другие свидетели. Еще два человека. Не то чтобы много, но в моем положении каждый «еще один» – почти целый мир.