Каратель - Иван Тропов

Когда забрался обратно в кабину, там уже тихо звенела крошечная шкатулка. Сложный, рваный, но такой знакомый ритм… Может быть, если бы он завел ее сразу, я бы еще лучше отдохнул? Может быть, даже получилось бы уснуть…

Прикрыв глаза, я плыл по знакомому ритму. Он бодрил меня, поддерживал ветерком в спину, пропитывал уверенностью. Менял. Текли минуты, и я чувствовал, как ритм правил меня. Подгонял пульс, синкопировал мысли…

Бывали ошибки, бывали провалы – и у Старика, и у меня, и у Гоша с Борисом, но все они случались тогда, когда шли в одиночку, без этого звенящего начала…

А этот рваный, но такой родной, отзывающийся у меня в крови ритм – он никогда не подводил. Все атаки, начинавшиеся с него, были успешны. Все до одной.

Может быть, и в этот раз?..

– Черт побери! – пробормотал Виктор.

Я открыл глаза.

Он смотрел на часы. Стрелка уползла уже за четверть восьмого.

Небо слева было ощутимо светлее. Где-то за горизонтом солнце уже подбиралось, скоро рассвет… А дорога пуста.

Катя говорила, что она с половины седьмого до семи обычно ездит…

В руках вдруг стало жарко и тяжело. И в груди. Тот же противный колючий жар.

Суслицы… Все-таки насторожились. Не приедет она сегодня сюда…

Наверно, я сказал это вслух, потому что Виктор покосился на меня, поморщился с досадой.

– Вечно ты на полхода думаешь, Храмовник! Умственная хромоножка… Если они насторожились и предупредили ее, она не не приедет. Тогда она уже здесь, Храмовник. И не одна. Только начала, наверно, с той стороны. С Катькиной. Чтобы Катька не улизнула, если возникнут проблемы, пока она будет брать нас.

Шкатулка звенела все тише, ощутимо замедляя ритм, несколько раз замолкала, снова выдавала несколько тактов, замолкала, вздрагивала и наконец совсем затихла.

Виктор потянулся к ней, чтобы завести пружину, но я взял его за руку.

В боковом зеркале под далекими и редкими рыжими фонарями появились две неестественно белые точки.

Я почувствовал, как напряглась рука Виктора.

Мне вдруг захотелось пить. Я облизал губы, но во рту было сухо-сухо.

Точки превратились в ослепительные фары. Быстро неслись к нам.

– Катя не пропустит? – спросил я, и мой голос показался мне чужим. Глухой, как из бочки.

– Катя не пропустит. Но это, похоже, не наши, там вон… вторая… за ней… – Виктор как-то замолчал, словно постепенно увели звук.

Я тоже разглядел, что машин две. Но оттенок фар, яркость, расположение… Это хорошие фары на хорошей машине. И в такое время здесь такие машины обычно не ездят. Разве что раз в четыре недели…

– Две… – с какой-то обидой пробормотал Виктор, будто все еще не веря своим глазам.

Я опомнился:

– Катька… Звони ей! Быстро!

– Куда я ей позвоню?! – рявкнул в ответ Виктор. – Я ей сам сказал его выключить и аккумулятор вытрясти! – Он оскалился. Помотал головой. – Нет… – Его рука стиснулась в кулак, он опять помотал головой: – Нет. Она не узнает… Никак… И до поворота там совсем ничего… И звук у них тихий, не поймет она вслепую, что их там две…

Фары в боковом зеркале были все ближе. Ослепительно-яркие. Глаза резало, и все вокруг нас – кусты по бокам, дорогу далеко вперед – осветило как днем. Только длинная тень от нашей фуры осталась темной.

Если бы мы стояли кабиной в ту сторону, лучи фар проткнули бы кабину насквозь, высветили все до мельчайших подробностей, а окна здесь такие широкие и сиденья так высоко, что черта с два пригнешься…

Я видел, как Виктор вжался в спинку, да и я подобрался, будто это могло что-то изменить…

Тень от нашей фуры стала чернее, уже, и медленно ползла в сторону – черная стрелка часов.

Виктор стиснул мою руку, и я его понял. Закрыл глаза, заставил себя расслабиться. Выкинуть из головы все-все-все… Лишь свет за веками, да и тот далекий и неважный…

Свет за веками пропал на секунду, и я знал, что это значит: первая машина начала поворот. И тут же вспыхнуло снова – первая машина повернула, нас окатило светом фары второй. Снова стемнело. На этот раз окончательно.

Я еще старался быть тише воды, ниже травы, но Виктор уже шевелился. Мотор фуры заворчал глубоким, низким басом, вся машина мелко-мелко затряслась.

Я открыл глаза. Рука сама потянулась к козлорогому.

Грудная дрожь мотора пробирала всю машину, все мое тело. Виктор дернул рычаг передач, потянул огромный руль. Фура взревела и круто пошла в разворот.

Дрожь и рев пронзали всю машину, все вокруг. Только бы у них в машинах не было открыто ни одно окно… Если все закрыто, то звукоизоляция там в машинах отменная, не должны услышать…

Все разгоняясь, мы уже почти поравнялись с поворотом.

Я крутил ручку на дверце, опуская стекло, до самого предела, и рев моторов ворвался в кабину вместе с вонью солярной гари и холодным ветром. Шлепнул по лицу так, что перехватило дыхание.

Виктор вильнул влево и тут же по широкой дуге, бухнув колесами по выступу новой дороги так, что нас швырнуло в креслах, – вправо. Вписываясь в поворот по широкой дуге, не сбавляя входа, продолжая разгоняться, выжимая из дизеля все, что он мог дать.

Далеко впереди – красные светлячки габариток, почти рубиновые. Чуть елозят туда-сюда. Уже паркуются на выступе обрыва!

Где-то там же, только правее, невидимые в темноте ворота пансионата… И, надеюсь, кое-что еще.

К красным светлячкам прибавилось пятно желтого света – распахнулась дверца машины. И у второй. Поверх света скользнули черные силуэты. Открывались еще дверцы…

– Давай! – крикнул я, пытаясь перекричать рев, рвавшийся в окно.

Если дверцы открылись, они нас уже слышат. И чертова сука уже…

Налетел холодок, мазнул по вискам. Еще далекий, слабый, но уже цепкий, как беличьи коготки.

– Давай же! – крикнул я.

Виктор врубил фары. Дорога перед нами вспыхнула светом. Из темноты вырвало две машины, три испуганно замерших человечка – далекие, от неожиданности приросшие к дверцам, как макаки к веткам.

Мы неслись на них, ревя и слепя. Чтобы они видели нас – все! И все ее слуги, и сама сука… и Катька, которая неслась с другой стороны.

Далеко вдали краснела кабина ее фуры, тускло отсвечивали отражатели фар, два кошачьих глаза.

Я подтянул козлорогого с сиденья на колени, нащупал предохранитель. На короткие очереди. Все правильно.

Ритм, который я почти перестал ощущать – настолько привык отбивать его про себя за последний час… Я снова вцепился в него, толкая перед собой.

И Виктор тоже. Я не мог чувствовать его, но я знал это – я почувствовал, как ее холодные касания замешкались, сбитые с толку, словно у нее двоилось в глазах, и она не могла понять, за чем гнаться, что хватать…