Коварная ложь - Паркер С. Хантингтон

Мне стало интересно, что бы она сказала, если бы знала, что Гидеон тоже был в курсе. Он предложил использовать свои связи, чтобы включить отца в экспериментальную программу. Моим родителям было плевать на гордость. Они беспокоились лишь о том, чтобы у их детей не было проблем, и о том, чтобы проводить как можно больше времени с семьей. Больше их ничего не волновало.

Испытательное лекарство помогало, пока не разразился тот скандал, и ведущий исследователь в отместку выгнал папу из группы. Как и мои родители, все свои сбережения он вложил в «Уинтроп Текстиль».

– Папа не хотел, чтобы он оставлял футбол, – наконец сказал я.

– Поэтому Рид ненавидит тебя? Потому что ты хранил все от него в тайне?

Меня вдруг поразило, насколько это странное место для подобного разговора, но я держал взгляд на уровне ее лица, даже несмотря на то, что мысль о воде, стекающей по ее телу, соблазняла меня.

– Отчасти, но он злился и раньше.

С ночи котильона, когда его едва не арестовали, если уж быть точным.

– Хэнк умер от сердечного приступа… потому что прекратил принимать лекарства?

– Он не мог их позволить себе после того, как они с мамой потеряли работу у твоих родителей и свои сбережения.

После того, как его исключили из экспериментальной программы, папа стал взведенной бомбой с часовым механизмом. У него не было трех тысяч в месяц на другие лекарства. У меня был план, но я действовал слишком медленно. Рид уехал в университет, а я вернулся в дерьмовую односпальную квартирку в Истридже и позволил родителям побыть вдвоем.

– Мне жаль. – Прядь волос упала ей на глаза, но она не шелохнулась. Удивление разлилось по ее лицу. Это мне очень не понравилось.

«Как всегда, великая актриса. За то, что притворялась верной сучкой Вирджинии, за то, что ударила мою семью ножом в спину, ты заслуживаешь “Оскар”».

– Эмери, – предупредил я.

Больше всего на свете я ненавидел извинения.

Самое скверное в извинениях то, что они следуют после того, как кто-то облажался.

Это все равно, что сказать: «Признаю, что я тебя подвел, а теперь ты должен простить меня за это».

С чего бы?

– Нет, – она шагнула ближе, пока кончик ее носа не коснулся стекла. Если бы дверь была открыта, она бы прикоснулась ко мне, – позволь мне объяснить. Я знаю, люди говорят «мне жаль» направо и налево, как будто это ничего не значит, но я не такая. Я верю в силу слов и никогда не злоупотребляю ею. Так что поверь мне, когда я говорю, что мне невероятно жаль, что с твоим отцом все случилось так.

Поверить ей? Никогда.

Вода лилась на пол. Капли усеяли стекло между нами, словно крупные слезы, бегущие наперегонки в ад. Она не заслуживала ответа, и я не стал дарить его ей.

– Вот почему ты ненавидишь меня, – прошептала она.

«Какая недогадливая».

Я не ненавидел ее за грехи ее родителей. Я ненавидел ее за то, что она знала и ничего не сделала. Я ненавидел ее потому, что папа не должен был умереть.

Вот почему я ненавидел себя.

– Нет, Тигренок, – мой взгляд, наконец, опустился на ее груди. Две полные, грушевидные, с твердыми сосками, глядящими прямо на меня. Если бы я взглянул ниже, смог бы рассмотреть ее киску. Я собрал всю свою силу воли, чтобы не сделать этого, и вновь посмотрел ей в лицо. Сказал многообещающе:

– Я ненавижу тебя за гораздо большее.

Я рассказал ей об отце. Сделал это, чтобы она могла страдать и тонуть в чувстве вины, как это делал я каждый день. Одинокий куст сирени, борющийся за жизнь без солнечного света.

Поникший.

Иссохший.

Пустой.

Этот разговор не изменил ничего.

Кровь еще должна была пролиться.

Кровь Гидеона.

Вирджинии.

Эмери.