Она моя - Елена Тодорова

Трахает долго, в этом ничего нового. Удивляет сам темп — размашистый и тягучий. Растягивает не просто процесс, каждый толчок смакует. Поцелуи при этом чередуются: то до боли грубые, то до дрожи ласковые.

Наши сплетенные тела горячие и мокрые. Настолько накаленные, что достигнуть разрядки не получается. Чувствую, как она томительно крадется и раз за разом убегает. После каждого отлива силы уходят, но отпускать Тарского не хочу. И он не отступает. Целует с таким жгучим трепетом, пронизывает насквозь. А когда удовольствие наконец переполняет все допустимые нормы, раньше меня это понимает. С громким стоном завершает акт любви, окончательно распиная меня — душевно и физически. Кажется, что мир переворачивается и обваливается на нас золой истлевших пород. Едва пульсация стихает, блаженство плавно переходит в истерику, и я начинаю плакать. Выплескиваю все, что могу. Таир все это время обнимает и гладит меня — по-своему утешает.

Конечно же, я люблю его… Несмотря ни на что. Потому боль настолько сильная, а грядущая разлука смерти подобна. Чем залить эти раны? Каким антисептиком обработать, чтобы быстрее затянулось? Как обезболить? К сожалению, нет таких лекарств. Сердце раздроблено на мелкие осколки. Чтобы каждый извлечь, немало времени понадобиться.

Едва я успокаиваюсь, Тарский снова отключает всю чувствительность и превращается в рабочую машину. Хладнокровно проводит подробный инструктаж. Учит, что должна буду говорить на допросах в Германии и на родине.

— Еще раз повтори. Без эмоций, — сидим друг напротив друга за столом в крохотной кухне. — Отключай их. Катя? — конечно же, у меня не получается. Гордей снова и снова повторяет: — Отключай. И в глаза мне смотри. Не суетись. Куда? — жестко высекает, едва в середине предложения увожу взгляд. — В глаза, Катя.

— Я не могу!

— Можешь, — давит не только голосом, но и взглядом. — Жить хочешь?

— Не знаю…

— Я тебе, мать твою, дам «не знаю»!

— Я устала!

— Именно на это и будут вести расчет при допросе, — акцентирует с расстановками. — Давай, начинай сначала.

Раз за разом заставляет повторять ключевые фразы. Если что-то не получается запомнить, пишет на листках и требует, чтобы я читала. Как только удается воспроизвести без шпаргалки, сжигает. Регулирует все во мне, не только интонации и взгляд. Положение рук, разворот плеч, наклон головы.

Перед рассветом Гордей много курит. А я, вернувшись из душа, сижу спиной к нему по другую сторону кровати. С пола тянет, но я не шевелюсь, позволяя холоду через стопы пробираться внутрь. Рядом лежат новые вещи, Тарский принес их в пакетах из прихожей, что в очередной раз подтверждает — он все предусмотрел заранее.

— Не плачь, — подобравшись сзади, Таир обхватывает меня поверх плеч руками. Сжимает крепко и одновременно мягко. — И жди меня. Дома. Жди.

— Пошел ты… — всхлипывая, смахиваю ладонью слезы. — Не буду… Не буду я тебя ждать.

— Будешь. — Беззвучно плача, мотаю головой. Гордей останавливает, прижимаясь к затылку губами. — Будешь, Катенька.

В Германии у здания миграционной службы достойно уйти не получается.

— Мы точно не можем улететь вместе? По паспортам Ланге… — понимаю, что веду себя как ребенок, но остановить это не могу.

С полным отчаянием взираю на Тарского, но он на меня нет. Не отрывая ладоней от руля, смотрит прямо перед собой в лобовое стекло.

— Не можем, Катя. Это единственный вариант.

— Как ты… Тебе угрожает опасность?

— Обо мне не беспокойся.

Тишина. Напряженная пауза.

— Гордей… — сама не знаю, что хочу сказать.

Просто не могу уйти. Он это понимает. Так и не взглянув в мою сторону, жестко высекает:

— Выходи из машины, Катя.

— Посмотри на меня…

Вижу, как дергается его кадык. Сжимает челюсти. И наконец поворачивается. Обжигает.

Мое сердце подскакивает и развивает неизведанную скорость.

— Прощай, — едва нахожу силы выжать из себя.

Тарский шумно выдыхает через нос и еще плотнее стискивает зубы.

— Иди.

И я иду. Осторожно прикрываю дверь и медленно бреду к величественному зданию с развевающимся на ветру флагом. С каждым шагом осколки разбитого сердца впиваются в живые ткани и причиняют невероятную боль, но я продолжаю двигаться. Лишь поднявшись на мраморное крыльцо, у самой двери оборачиваюсь. Расстояние не позволяет увидеть выражение глаз Тарского, однако мне хватает того, что он смотрит мне вслед.

— Прощай, — беззвучно шевелю губами и вхожу в здание.