Взлеты и падения государств. Силы перемен в посткризисном мире - Ручир Шарма

В каком свете выставляют страну властители дум?

Я начал вести газетную колонку в 1991 году, в начале десятилетия, научившего меня настороженно относиться к заголовкам и историям с обложек журналов. В то время мировые СМИ были восхищены подъемом Японии в качестве лидирующей экономической державы мира. Японские товары – от автомобилей до электроники – даже на территории США продавались лучше американских, и, казалось, японские компании были готовы одержать победу и в других отраслях. На самом пике японского пузыря в 1989 году капитализация компаний, торговавшихся в Токио, составляла половину совокупной стоимости акций всех фондовых рынков, и земля в Японии тоже была очень дорогой. Пресса любила тогда смаковать тот факт, что участок, на котором размещался императорский дворец в Токио, стоил больше, чем вся земля в Калифорнии. Японский пузырь начал сдуваться в 1990 году, после крушения токийской фондовой биржи и падения цен на недвижимость, но значительная часть мировых СМИ и политики продолжали нестись на волнах шумихи.

В феврале 1992 года, через два года после начала спада на японских рынках, журнал Time опубликовал статью о Японии, анонсированную на обложке. В статье делались предсказания о том, что эта вторая по величине экономика мира может обойти США к 2000 году. Приводилось высказывание Ёсио Сакураути, спикера нижней палаты японского парламента, о том, что американские рабочие ленивы и неграмотны и что США становятся субподрядчиком Японии. Цитировалось также открытие проводившего опрос общественного мнения Уильяма Уоттса, что американцы оценивали экономическую угрозу со стороны Японии выше, чем военную угрозу со стороны России. В ходе американской президентской кампании того года кандидат Пол Цонгас заявил: “Холодная война завершилась победой Японии”.

На примере Японии я на практике постиг существенную разницу между Уолл-стрит и Флит-стрит: их временнýю ориентацию. Инвесторов интересует будущее, а журналистов – настоящее. Их подходы различны, потому что различны стимулы. Рыночные игроки делают деньги, предвосхитив новый тренд, а журналисты создают себе репутацию, достоверно интерпретируя текущие события. СМИ часто увлекаются трендом только спустя несколько лет, а потом еще какое-то время с трудом расстаются с полюбившейся “новой” темой. Волны ажиотажа захватывают, конечно, и рынки, просто СМИ специально заточены на то, чтобы улавливать дух времени, отражающий наиболее распространенные взгляды.

Через три года после того, как я стал колумнистом, я начал карьеру инвестора. С тех самых пор я разрываюсь между двумя различными подходами, характерными для двух моих увлечений: журналистики и игры на бирже. К тому времени – к 1994 году – инвесторы переключили внимание на новые цели в Азии, в особенности на Таиланд, Индонезию и Малайзию, которые, казалось, были готовы присоединиться к Японии в качестве мощных производителей. В СМИ тоже следили за историей “подъема Азии”. Тема освещалась ярко, на обложках журналов Махатхира Мохамада превозносили как главного архитектора очередного азиатского “чуда”, в бесчисленном множестве статей воспевали азиатские ценности: бережливость, трудолюбие, уважение к начальству и верность семье. Вся эта шумиха продолжалась до тех пор, пока рынки и валюты Юго-Восточной Азии не рухнули в ходе финансового кризиса 1997 года, и любовь, как это часто бывает, в одночасье не обернулась ненавистью. На смену восторженным рассказам о новых “азиатских тиграх” пришли едкие разоблачающие тексты о многомиллиардных долларовых накоплениях индонезийского лидера Сухарто и его семьи, о коррупционных кредитных схемах малазийских компаний и инвестиционных излишествах азиатских “игроков в гольф” – намек на сомнительные сделки, заключаемые бизнесменами и политиками во время партий в гольф.

Теперь объектом восхищения СМИ стали США, которые выглядели сильными до невозможности. В разгар азиатского финансового кризиса 1998 года американская экономика росла с потрясающей скоростью в 5 %, а потребительский спрос в США спас мир от воцарения рецессии. Стало практически невозможно заинтересовать кого-либо развивающейся экономикой. У Малайзии были Башни Петронас – в то время самые высокие здания мира, – но американские международные бренды вроде McDonald’s с его золотыми арками на логотипе казались более реальным и менее рискованным средством глобальной экономической экспансии. Этот период – с 1998-го по 2003 годы – был отмечен ненавистью или в лучшем случае равнодушием ко многим развивающимся рынкам.

В 2003 году в журнале Time была опубликована пренебрежительная статья об Индонезии и других странах Юго-Восточной Азии под вынесенным на обложку заголовком “Бывшие тигры”. Написанная в духе осмотра мест стихийных бедствий пять лет спустя после события, статья фактически сбрасывала бывших тигров со счетов. Однако в течение следующих пяти лет пострадавшие от кризиса страны Юго-Восточной Азии стали участниками бума, в ходе которого их средние темпы роста превысили 7 %. Произошедшее в это время в таких развивающихся странах, как Турция, экономическое оздоровление было проигнорировано международной прессой и теми, кто формирует общественное мнение. Хотя правившая в Турции умеренно исламистская партия проводила жесткие реформы, рассчитывая стать членом Европейского союза, глобальные СМИ уделяли основное внимание ее консервативной социальной политике. Каждый раз, когда Турция вступала в конфликт с ЕС по вопросу социальной политики – наказание за супружескую измену, запрет публичных поцелуев, – в прессе поднимался вопрос о том, сможет ли Турция вписаться в политический союз более либеральных стран. Тем временем подушевой доход в Турции за десять лет утроился: в 2000-е страна заняла десятое место в мире по темпам роста экономики.

Эли Визель, писатель, переживший Холокост, сказал, что противоположность любви – не ненависть, а равнодушие. Это наблюдение применимо и к циклам шумихи. В отношении каждой страны следует задаться вопросом: как ее представляют в мировых СМИ? Чем дольше длится экономический бум, тем надежней кажется СМИ история ее развития и тем с большим энтузиазмом ее объявляют экономикой будущего. Чем глубже становится эта одержимость, тем мне тревожнее. Как мы видели, устойчивый рост редко продолжается долго. И чем быстрее растет экономика, тем, скорее всего, короче будет период подъема.

Эту твердо установленную закономерность подъема и падения стран подтверждают целые горы исследований. Одно из самых убедительных свидетельств – база данных банка Credit Suisse, включающая в себя данные с 1900 года, охватывая период почти на полвека больше, чем другие базы. Эти данные подтверждают тот факт, что – по Гоббсу – большинство рывков развития трудно поддерживать долго. Достигнув ежегодного роста в 6 %, экономики – как развитые, так и развивающиеся, – чаще всего могут поддерживать такой рост в течение четырех лет подряд; те, что растут со скоростью 8 %, – в течение трех лет; а подъем со скоростью 10 % обычно длится два года.

Основной итог этого и аналогичных исследований все тот же: если период быстрого роста достигает продолжительности в пять лет, по умолчанию следует полагать, что этот рывок близок к завершению. Тем не менее многие наблюдатели считают, что сила рождает силу. Славословия, которые они возносят экономикам в разгар бума, только сеют семена коллапса: под их влиянием национальные лидеры обретают самоуверенность, которая мешает им продолжать реформирование, а страну захлестывает переизбыток иностранного капитала, который она не может эффективно применить. Когда наступает кризис, любовь СМИ сначала превращается в ненависть. Для критики, вызванной кризисом, обычно есть веские основания: проблемы кумовского капитализма, обнаженные азиатским финансовым кризисом, были вполне реальными, – но до полного поворота еще далеко. Чтобы разгрести завалы, нужно время.