Парадокс добродетели - Ричард Рэнгем

В 1886 году, на волне распространения теории Дарвина о том, что человек произошел от обезьяны, Роберт Льюис Стивенсон опубликовал первую в своем роде повесть о раздвоении личности. “Странная история доктора Джекила и мистера Хайда” рассказывает о психологическом конфликте между привлекательностью добра и искушением зла. Повесть намекала, что склонность к добру является частью человеческой природы, в то время как в направлении зла нас толкает внутренняя обезьяна. Однако в этой истории не хватало одной важной детали. Агрессия, так явно выраженная в Хайде и подавленная в Джекиле, была исключительно реактивной. Проактивная агрессия в повести почти не фигурировала.

В книге Джекил был богатым лондонским доктором, у которого все складывалось наилучшим образом. Он состоял в Королевском обществе, обладал приятной внешностью, был трудолюбив, амбициозен, пользовался уважением окружающих и отличался высокой нравственностью. Он был “воплощением самой высокой порядочности”^1[10].

Его второе “я”, мистер Хайд, был “бледен и приземист… и держался… как-то противоестественно робко и в то же время нагло”. Хайд легко терял самообладание. Он мог запросто ударить ребенка и однажды в припадке ярости убил старика. В Хайде не было “ничего человеческого! Он более походит на троглодита”². У него были волосатые руки, он прыгал, “точно обезьяна”³, и нападал на людей “с обезьяньей злобой”⁴.

Говоря словами Джекила, “в сущности этот спор так же стар и обычен, как сам человек”⁵. Повесть описывает борьбу с низшими инстинктами, которую приходится вести каждому человеку, и развязка ее вселяет надежду. В конце Джекил одерживает верх над Хайдом. Добро побеждает. Мораль повести состоит в том, что, если приложить достаточно усилий, каждый человек может стать лучшей версией себя. Неудивительно, что повесть вызвала такой живой отклик у публики. 40 тысяч экземпляров разошлись всего за первые полгода. Повесть прочитали королева Виктория и премьер-министр Великобритании. Книга вдохновила Оскара Уайльда и Артура Конана Дойля на создание психологических драм. Ее называли “глубокой аллегорией” и “поразительным исследованием тайн человеческой природы”⁶.

Противостояние добра и зла, безусловно, так же “старо и обычно, как сам человек”, но повесть Стивенсона тем не менее открыла широкой общественности новые горизонты для размышлений. За четырнадцать лет до этого, в 1872 году, Дарвин опубликовал свою книгу “Выражение эмоций у человека и животных”. И Стивенсон принял вызов Дарвина и его эволюционных идей. “Странная история доктора Джекила и мистера Хайда” намекала, что склонность человека к нравственному поведению сформировалась на основе безнравственного животного прошлого.

Конечно, Стивенсон был прав. Рассуждая в категориях современной науки, мы можем подтвердить его концепцию рядом данных, указывающих на то, что уникальная нравственность человека имеет биологическую основу. Наш крупный мозг обеспечивает контроль коры над подкорковыми эмоциональными реакциями. Самоодомашнивание объясняет, почему мы не так легко возбудимы, как человекообразные обезьяны. Если бы не наша эволюционная история самоодомашнивания, склонность к потере самоконтроля была бы в нас сильнее, и ей было бы труднее противостоять. Кроме того, в процессе эволюции нравственности мы приобрели новые эмоции, помогавшие нам вести себя цивилизованно. Мы стали внимательнее следить за тем, чтобы не обидеть других людей, охотнее подчиняться правилам и с большей готовностью приходить на помощь, чем если бы мы были просто умными самоодомашненными обезьянами.

Последствия этих эволюционных процессов пронизывают всю нашу жизнь: от неспешных бесед у костра до организации международной помощи пострадавшим от стихийных бедствий. Представление о триумфе человеческой добродетели над нашим животным прошлым вполне обоснованно. В процессе эволюции мы и правда стали на удивление добрыми и дружелюбными существами, и наши эгоистичные порывы выражены куда меньше, чем в прошлом. К счастью для нас, мы гораздо лучше сдерживаем свои порывы, чем шимпанзе или Homo из среднего плейстоцена. Мы приобрели множество добродетелей.

Однако, если считать фантастический рассказ Стивенсона аллегорией эволюции добра и зла, то у него есть один недостаток: он дает неполную картину. Ведь наряду со снижением реактивной агрессии важную роль в эволюции человека сыграла и проактивная агрессия. Жаль, конечно, что проактивная агрессия не попала в “Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда”, ведь это сужает возможности интерпретации повести как притчи о человечестве. Однако еще обиднее, что такое упущение свойственно и многим научным теориям социальной эволюции человека. Проактивная агрессия редко удостаивалась внимания эволюционных антропологов. Мы уже видели, какую важную роль сыграла смертная казнь в процессах одомашнивания человека и развития наших нравственных чувств. Но смертная казнь – это только один из многих видов проактивной агрессии, которая пронизывает всю нашу жизнь и принципиально отличает социальную жизнь человека от жизни других животных.

Я уже рассказывал, как проактивная агрессия привела к появлению добродетели. В этой и следующих главах я поговорю об обратной стороне проактивной агрессии – той, которая сделала человека крайне жестоким и деспотичным видом. Именно в проактивной агрессии кроется разгадка парадокса добродетели. Проактивная агрессия помогла нам стать более сдержанными и терпимыми, но она же принесла нам и зло.

Коалиционная проактивная агрессия сыграла в эволюции человека особенно важную роль, и в текущей главе я буду часто употреблять этот термин. Звучит он довольно просто, но на самом деле за интуитивно понятным значением скрываются дополнительные смыслы, потому что термин используется для сокращения более длинного и неуклюжего выражения. Поэтому хочу сразу четко обозначить, что я под ним подразумеваю.

Слово “коалиционная” означает, что несколько особей объединяются для совершения акта агрессии. Термин “проактивная” используется в своем общепринятом значении, обозначая действие “запланированное, сознательное, а не спонтанное или совершенное в возбужденном состоянии” и “совершенное для достижения определенной цели”. Так что на этом уровне значение выражения ясно: группа особей объединяется для запланированного нападения⁷.

Скрытый смысл, о котором я говорил, добавляет этому выражению еще одно значение. Запланированный или предумышленный акт агрессии обоснован только в том случае, когда у атакующих достаточно оснований надеяться на успех, – ведь никто не будет планировать поражение. Поэтому акт коалиционной проактивной агрессии обычно подразумевает, что агрессоры уверены в своей победе. Соответственно, дополнительный скрытый смысл выражения “коалиционная проактивная агрессия” заключается в том, что агрессоры обладают подавляющей силой. Они не стали бы готовить внезапную атаку, если бы не были уверены в своей абсолютной власти.