Когда гений терпит поражение - Роджер Ловенстайн

Сэнди Уэйлл, вовсе не собиравшийся вступать в партнерские отношения с LT или какой-либо другой компанией, которая занималась арбитражными операциями, велел своим служащим уменьшить их чреватые риском связи с хедж-фондами. Хотя трейдеры Salomon ликвидировали активы, эту компанию пошатывало от убытков, понесенных в арбитражных операциях и в России. Говорят, что Уэйлл отдал своим фаворитам приказ: уменьшить количество хедж-фондов, ведущих дела с Salomon, с 500 до 20! Приятель Уэйлла Уоррен Баффетт отслеживал действия служащих Berkshire Hathaway, требуя самых подробных сведений о степени подверженности компании рискам, обусловленным отношениями с хедж-фондами. Баффетт, в трудные времена инстинктивно ужесточавший контроль за наличными средствами Berkshire Hathaway, желал знать, располагает ли одна из ее дочерних страховых компаний достаточным обеспечением по своп-операциям^[206].

Подверженность рискам, связанным с такими операциями, особенно проводимыми с LT, заставляла нервничать и руководство Goldman Sachs. Когда Корзайн, неприятно удивленный телефонным звонком Меривезера из Китая, сделал ответный звонок, он предупредил Меривезера: «У нас недостаточно информации о положении дел LT. Это может повредить компании как заемщику». Goldman Sachs пыталась выудить информацию из хедж-фонда, сотрудники которого всегда держали рты на замке. И теперь в LT по-прежнему неохотно делились сведениями. Компания пыталась действовать в обычном режиме, так, словно ничего особенного не происходило. Однако у нее уже не было капитала, который позволял диктовать свои условия, и с этим следовало считаться. Под давлением со стороны Goldman Sachs и других банков информация о положении LT медленно стала выходить на свет.

Наступила среда, 26 августа. Из Merrill Lynch позвонил Эллисон, сообщивший, что ждать денег бесполезно. Все еще пребывавший в неведении Эллисон добавил: «Джон, я не уверен, что в твоих интересах занимать деньги. Это может создать впечатление, будто у тебя возникли трудности».

До истечения установленного Соросом предельного срока оставалось пять дней. С рынков по-прежнему приходили дурные вести. Волатильность акций повысилась еще на два пункта, до 29 %. Цены на латиноамериканские облигации снижались. Зловещим предзнаменованием стало то, что западные банки начали признавать убытки, понесенные ими в бывшем Советском Союзе. Credit Suisse First Boston и Republican National Bank of New York, бывшие горячими защитниками новой, капиталистической России, сообщили о своих грандиозных потерях в этой стране. Компания с соответствующим названием High Risk Opportunities Fund^[207], управляемая III Offshore Advisors из Палм-Бич (Флорида) и всегда следовавшая самым последним тенденциям рынка, разорилась. Уильям Макдоноу, президент Федерального резервного банка Нью-Йорка, спешно отменил поездку в Джексон-Хоул, штат Вайоминг, где у руководителей Федеральной резервной системы был курорт, на котором они проводили отпуск в конце лета. В момент предельного напряжения Макдоноу не мог отдыхать.

Приходившие во все большее отчаяние Меривезер и Розенфелд еще раз позвонили Баффетту^[208]. Некоторые партнеры LT так никогда и не простили Баффетту того, что, как они считали, именно он выставил Меривезера из Salomon. У них вызывала сожаление склонность разыгрывавшего простака-миллиардера читать проповеди и особенно то, что он с удовольствием презирал академические модели, избегал их и отдавал предпочтение безыскусному подходу к торговле акциями по принципу «купи и держи»^[209]. Как мы уже знаем, LT даже продала ценные бумаги Berkshire Hathaway в ходе арбитражной операции, обернувшейся для нее убытками в размере около 150 миллионов долларов. Тем не менее Баффетт и партнеры LT относились друг к другу уважительно, видя друг в друге талантливых инвесторов, пусть и представляющих разные школы. А теперь LT нуждалась в деньгах, и ни у кого в Америке, за исключением разве что Билла Гейтса, не было их больше, чем у Баффетта.

Баффетт согласился встретиться с Хилибрандом, который в четверг, 27 августа, вылетел в Омаху. К этому моменту капитал компании сократился до 2,5 миллиарда. Утренний выпуск «New York Times» подчеркивал: «Хаос на рынке сопоставим с самыми болезненными финансовыми катастрофами, случавшимися на памяти нашего поколения»^[210]. К моменту, когда Хилибранд был в самолете, он уже знал, что котировки акций в Токио упали на 3 %, достигнув минимального значения за 12 лет. Киичи Миядзава, министр финансов Японии, заметил: «Причина происходящего коренится не в панике»^[211]. В тот же день котировки российских акций упадут на 17 %, то есть на добрых 84 % ниже уровня начала года. Собственно говоря, по всему миру рынки шли вниз: в Лондоне падение составило 3 %, в Испании – 6 %, в Бразилии – 10 %.

Американские рынки падали синхронно с рынками всего мира. Индекс Доу – Джонса опустился на 357 пунктов, или на 4 %. Цены на товары, охваченные дрожью страха перед спадом в мировой экономике, достигли минимальных значений за 21 год. «The Wall Street Journal» назовет эту ситуацию «глобальное требование дополнительного обеспечения»^[212]. Все хотели вернуть свои деньги. Обжегшись на глупой спекуляции в России, инвесторы избегали риска в любом обличье и форме, даже разумный риск был для них неприемлем. Доходность по долгосрочным казначейским облигациям упала до 5,35 % и была минимальной со времен президентства Линдона Джонсона. Доходность по кредитам категории А – облигациям, выпущенным первоклассной компанией Ford Motors, чьи акции котировались на всех биржах мира, – превысила доходность по казначейским облигациям на 115 пунктов, хотя Ford стала ничуть не менее безопасной компанией, чем была в апреле, когда спред между ее облигациями и облигациями Казначейства США составлял только 60 пунктов. Инвесторы жаждали безопасности. Более того, они стремились обрести то спокойствие души, которое давалось только обладанием самыми безопасными облигациями – и неважно, сколько такие облигации стоили.

В тот четверг Баффетт встретил Хилибранда в аэропорту и сопроводил его в свой офис, располагавшийся в скромном помещении невыразительного многоэтажного дома напротив пиццерии. Хилибранд был в обычном для себя амплуа проповедника-методиста. Он не скрывал убытков LT, но самообладание ему не изменило. Баффетту Хилибранд не показался отчаявшимся человеком. Арбитражер подробно рассказал о своем потрепанном портфеле и подчеркнул, что, по его мнению, продолжение прежнего курса обещает большие возможности. Надо сказать, особого выбора, учитывая его личные долги, у него не было. Необходимость изыскать деньги для LT не терпела отлагательства, и ради этого Хилибранд предложил урезать обычное вознаграждение фонда наполовину.