Большая маленькая девочка. История десятая. Пушкин и компания - Мария Бершадская

– Интересно, а как Пушкин занавески стирал? – лениво спросил Мишка.

– Никак, – пропыхтела Соня, сдувая пену с руки. – У него же детей было… четверо. Они всё время на занавесках висели… Как обезьянки. Качаются, а потом карниз – бам! – и падает. Или занавеска рвётся. Пушкин ругался, что вся его зарплата на занавески уходит. Поэтому он вообще их снял.

– Молодец Пушкин, – кивнула я. – Жалко, что твоя мама не догадалась так сделать.

Тёплый кот урчал у меня под боком. Я прижала его к себе и почти уснула. И тут Соня сказала, что закончила стирку.

Мы с Мишкой сползли с дивана, прополоскали занавеску в раковине, кое-как отжали.

А потом я повесила её на карниз.

– Какая-то она стала… странная, – нахмурилась Соня. – Ты чего к порошку добавлял?

– Я… это… – замялся Мишка, – я там в шкафчике отбеливатель нашёл. И налил его… капельку… Ну, может, четыре капельки. Ты же сама говорила, что она стала какая-то серая!

Я присмотрелась к мокрой занавеске: жёлтая кайма была почти не видна. И яркие загогулины тоже исчезли.

– Ты вообще соображаешь?! – рявкнула Соня.

– А я знал, что этот отбеливатель – вот прям СОВСЕМ ОТБЕЛИВАТЕЛЬ?! – отбивался Мишка. – Я думал, он не подействует, как твоя маска от этого… целлюлита. Вот и плеснул… Я, между прочим, для тебя старался! Зато получилось двойное доброе дело – как батончик с двойным шоколадом! Чистую занавеску любой сделает, а у тебя теперь чистая НОВАЯ занавеска.

– Да уж, – буркнула Соня.

– Смотри, – не унимался Мишка, – мы с Женькой таз переставим на табуретку, чтоб он красоту нам не портил, и будет суперская фотография. Щёлк – и готово! Тебе точно пятёрку поставят – увидишь!

Теперь, послушав Мишку, я поняла, что значит «заговаривать зубы». Наверное, дрессировщики так забалтывают хищников, чтобы звери забыли, что хотели их проглотить.

Только дрессировщики не вешают на карниз мокрые занавески,

не бегают по комнате с фотоаппаратом,

не поскальзываются на луже

и

не сбивают ногой табуретку,

на которой стоит большущий таз,

в котором остывает вода,

которая заливает пол,

на котором спал кот,

который от ужаса прыгает на дрессировщика,

который ещё раз взмахивает руками и падает прямиком в таз,

который ломается пополам.

– Хрясь, – сказал красный пластмассовый таз и превратился в обломки.

– Ой, – сказал Мишка и зажмурился, чтобы не видеть Сонино лицо.

– Гхм… – сказала Соня и стала красная, как бывший тазик у Мишки под попой.

А я ничего не сказала. Я тихонько стояла и разглядывала потоки воды, текущие под пианино…

И тут я услышала… Нет, сначала я не поверила.

Но это и правда было сдавленное хихиканье.

Соня зажимала себе рот, заталкивала пузырьки смеха внутрь, но он вырывался бульканьем через нос и становился всё громче, громче, громче…

Я минуту терпела, а потом не выдержала.

Мишка открыл один глаз – и тоже захихикал.

А дальше всё было как водопад. Только это был смехопад, который обрушился на Сонину комнату.

– О-о-о… А-А-А-А-А… Ы-Ы-Ы-Ы-Ы… – мы стонали, всхлипывали… даже всхрюкивали. Мы смеялись и не могли остановиться.

Наконец запасы смеха у нас в животах кончились.

Мишка поднялся, отряхнул мокрые штаны и вздохнул:

– Так, о чём это мы говорили? А, вспомнил. Делаем суперскую фотографию! Улыбаемся… сейчас вылетит котик.

Папа говорит: каждый день мы делаем какое-нибудь открытие.

И теперь, если вы захотите устроить уборку и вылить на пол целый таз воды со стиральным порошком, я скажу вам: НЕТ! Только не это.

Мы с Мишкой уже в сотый раз отжимали тряпки, а вокруг всё равно были пенные лужи.

– Вон там, у дивана… Так, теперь левее, – командовала Соня, сидя на своей табуретке с книжками.

– Ну, теперь ты посудой не отделаешься, – бурчал Мишка, – я пожелаю, чтобы ты мне всю квартиру отмыла… даже под шкафчиками на кухне.

– А Пушкин… – завела Соня.

Но я не дала ей закончить.

– Только не ври, что он любил мыть полы!

– Ты что! Он же там рифмы записывал. Морозы-розы, зелёный-учёный… У Пушкина всегда банка с черничным вареньем в шкафу стояла. Если бумажки под рукой нет или тетрадка кончилась – очень удобно. Обмакнул палец – и можно писать. Заводит-бродит, чахнет-пахнет… Он только узенькую тропинку себе оставлял – от стола к двери. Жена сердилась, а няня ему специально банки с вареньем в шкаф подкладывала. Чтобы хватало и на стихи, и просто перекусить.

– Круто! – облизнулся Мишка. – Я бы тоже уроки вареньем писал. Только у меня такой силы воли, как у Пушкина, нет – я бы до конца четверти всё слопал.

– Готово. – Я вытерла последнюю лужу и бросила тряпку в ведро. – Мишка, фотографируй скорей это доброе дело, пока мы на него что-нибудь не уронили!