Динка прощается с детством - Валентина Осеева

– А зачем? Что случилось? – тревожится Леня.

– Да говори же, Федорка. При чем тут хлопцы какие-то? И зачем мы Ефиму? – не понимает Динка.

– Хлопцы тут ни при чем… Тут дело другое… Да нехай Ефим сам расскажет. Только у нас в экономии такой гвалт стоит, что упаси бог! Бабы плачут, мужики с Павлухой ругаются, а Матюшкины, да Нефедовы, да Рудьковы на всех грозятся! Ой, горенько!.. – теребя концы платка, рассказывала Федорка. – Одним словом, пошли скорей, там все узнаете!

Федорка схватила Динку за руку и потащила ее за собой.

Все трое вышли на аллею, ведущую к дому.

– Ну, куда идти? – спросил Леня, оглядываясь на белевшую на пригорке хату Ефима. – К Ефиму или домой? Объясни ты толком, Федорка, звал нас Ефим или сам придет?

– А иди да спроси его! – огрызнулась вдруг Федорка. – Сказано, поговорить ему с тобой надо! Иди, иди! А мы тут обождем.

– Зачем? Я тоже пойду! – рванулась было Динка, но Федорка удержала ее за руку и, поведя бровями в сторону Лени, строго сказала:

– Нехай идет! У меня разговор до тебя есть!

– Какой разговор?

– А вот обожди…

Леня ушел. Проводив его глазами, Динка нетерпеливо обернулась к подруге:

– Ну, чего тебе?

Хорошенькое личико Федорки вдруг вытянулось, в глазах появилось горькое выражение укоризны.

– Вот хоть слушай, хоть не слушай, а хочу сказать тебе свое слово, – скорбно начала она.

– Да что такое? Говори сразу! – подступила к ней Динка.

– И скажу… Все скажу, потому как не чужая ты мне людина, а подруга моя… И, кроме хорошего, ничего я от тебя не видела…

Ресницы Федорки заморгали, кончик носа покраснел, зашмыгал. Она ухватила его двумя пальцами и отвернулась.

– Зараз, только нос выколочу…

Динка брезгливо сморщилась.

– Сколько раз я тебе говорила – носи платок! – сердито закричала она.

Федорка крепко высморкалась и вытащила из сборок широкой юбки свернутый вчетверо платок.

– Вот платок! – сказала она. – Только он чистый, и за каждым разом пачкать его нечего! – пряча обратно платок, заявила она и, глядя на Динку широко открытыми строгими глазами, добавила: – Ну, да дело не в платке. А ты вот что мне скажи: брат тебе Леня или не брат?

– Ну, брат… – нехотя ответила Динка, пытаясь догадаться, к чему клонится этот разговор.

– Ну а если брат, – ехидно сжимая губы, сказала Федорка, – так чего же ты с ним, как с женихом, целуешься?

– С каким еще женихом? У тебя все одно на уме! И во-первых, он мне не родной брат, а приемный! А во-вторых, ничего подобного! – вспыхнув, закричала Динка.

– Очень даже хорошо подобрано! Хиба я не бачила або ослепла? Без отрыву ты с ним целовалась! Я как выскочу на луг, так чуть дуба не дала…

– Федорка! – грозно зашипела Динка, чувствуя, как кровь отлила от сердца и бросилась ей в лицо. – Замолчи сейчас же! Это не твое дело! И если ты не замолчишь, я выгоню тебя!

Из-под опущенных ресниц Федорки медленно поползли слезы.

– Выгонишь? Ну, так тому и быть, только я не смолчу. Мне молчать совесть не велит.

– Да при чем тут совесть? Что ты пристала ко мне? – смягчаясь при виде ее слез, удивленно спросила Динка.

– А то, голубка моя, что хорошая дивчина не дозволит хлопцу целовать себя, аж пока замуж за него не выйдет!

– Тьфу ты! – с досадой стукнула себя по коленке Динка. – Да я об этом и не думаю вовсе! И он не думает! Ты с себя пример берешь! Так вы деревенские, а мы городские!

– А это все одинаково, что в деревне, что в городе! Добрая слава дивчине везде нужна. Добрая слава як белый цвет украшает, а худая як деготь прилипает. А у вас что ж получается! Жениться Леня не думает, а целоваться думает… А ты тоже. Нет, голубка моя, подружка моя кровная, я все скажу, а тогда и гони меня, як неугодна тебе стану… – снова всхлипнула Федорка и, видя нарастающий гнев Динки, заторопилась: – Ведь по всем селам знают тебя люди… Бегали мы с тобой, як малыми были, и на крестины, и на свадьбы, гоняли по разным хатам, и гопака ты плясала, и песни пела…

– Ну при чем это? – резко оборвала Динка. – Знают, не знают – наплевать мне!

– Нет, Диночка, не можно плевать на людей. Они тебе злого не хотят, а языка тоже не удержат. Вот и в экономии бабы… Сколько раз бачили тебя с твоим Хохолком. Сидишь ты с ним на лисапеде, а люди и говорят: «Вон наша барышня Динка с женихом ездиет, катается. Хороший женишок, только молоденький, ну и она молоденькая дивчиночка, пошли им боже…» Вон как люди говорят. Да я и сама так думала. А сегодня, бачу, ты с другим хлопцем целуешься. Хоть брат он тебе, хоть сват, только одного выбирать надо, а если двум хлопцам голову морочить, так ни тебе, ни им добра не будет, и сама себя потеряешь.

Динка молча смотрела на Федорку. При первом упоминании о Хохолке гнев ее вдруг остыл и сердце сжалось от беспокойства. Вспоминалась ревность Лени и просьба его не ездить больше на велосипеде с Хохолком.

А Федорка говорила и говорила, утирая слезы и становясь все больше похожей на свою мать Татьяну, на старую, умудренную опытом женщину.

Глядя на нее, Динке хотелось плакать и смеяться, но она молчала и слушала.

– Не можно девичью честь ронять, Диночка. Вот я о себе скажу. Уж на что Дмитро жених мой, при тебе сватался и матерь мою просил. Но нет того промеж нами, чтобы до поцелуев себя допустить. А что ж Дмитро? Не хлопец разве? Попробовал один раз, тай закаялся! А после сам смеялся. «Ты, – говорит, – мне такую блямбу на щеке присадила, что перед коровами совестно». А что, думаешь, не жалко мне было бить его? Еще как жалко. Ударила, а у самой сердце зашлось.

Федорка так глубоко вздохнула, что даже монисто на ее шее тихонько звякнуло. Динка усмехнулась и ничего не сказала. Перед глазами ее, словно в тумане, проплыл влажный от росы луг, закачались на нем в разные стороны белые, красные и синие головки цветов и вдруг, словно под острой косой, полегли ровными, мертвыми грядами. У Динки дрогнуло сердце, она провела рукой по лбу и тихо спросила усталым, погасшим голосом:

– А любовь, Федорка, разве не дороже всего любовь?

Глаза Федорки засветились неизъяснимой нежностью.

– А як же, Динка, голубка моя. Любовь дороже отца с матерью. Только себя соблюдать надо. Хлопца нам слухать нечего, хлопец перед нами орлом летае, силу свою показуе, его така стать! А наша стать – девичья честь. А где есть честь, там и любовь есть! – твердо закончила Федорка.

– Ау! Ау! Динка!.. – донесся от террасы голос Мышки. Динка уловила в нем расстроенные нотки и заторопилась.

– Пойдем, – сказала она. – Я забыла, что там пришел кто-то, а Мышке, верно, пора в госпиталь собираться!

– Пойдем, пойдем, – заспешила и Федорка, оглядываясь на хату Ефима. – Вон вся кумпания сюда идет! Ефим, Леня твой да Дмитро. И солдат Ничипор на костыльках шкандыбае…