Мисс Черити - Мари-Од Мюрай

Табита (шепотом)

Она устроила пожар. Она же говорила, что сделает это. Вас предупреждали.

Я отбросила одеяло и спрыгнула с постели, в противоположную от Табиты сторону, чтобы она не смогла меня остановить. Я бросилась к двери. Огонь с подожженной шторы уже перебросился на мебель, заполнив классную комнату языками пламени и дымом. Еще несколько мгновений — и мне не спастись. Кук душераздирающе кричал в кольце огня. Я услышала предсмертный хрип Маэстро. Милдред, Джулиус и Дорогуша Номер Два наверняка уже погибли: их клетки пылали. Нужно спасти тех, кого еще можно, и разбудить родителей! Я бегом вернулась к кровати. Питер стоял настороже на задних лапах, но не двигался, ожидая моего решения. Я схватила его в охапку и потянула за рукав Табиту. Она легко подчинилась и как в прострации побрела к двери, подталкиваемая мной сзади. Но увидев пламя, увидев несчастного Кука, превратившегося в факел, она внезапно бросилась к нему с криком «Кук!». Задыхаясь и плача, я успела выдернуть ее из огня, но пламя уже охватило ее волосы. Я набросила ей на голову платок и снова принялась толкать к выходу. В комнатке у Табиты Петруччо беспокойно хлопал крыльями и насвистывал «Правь, Британия». Я вытащила его из клетки и получила в награду удар клювом в плечо. Тут я хватилась Питера! Я выпустила его из рук, когда тащила Табиту из классной. Я позвала его по имени, я уже собиралась броситься в пламя, как заметила его у своих ног. Я выскочила на лестницу, зажав Петруччо под мышкой, толкая впереди себя Табиту; Питер скакал за мной сам. Я позвала на помощь, ко мне присоединился Петруччо: «Пожар, кар-кар!»

Прибежали папа, Мэри, Глэдис и мама. В этот момент Табита споткнулась и кубарем полетела вниз. Мы подбежали к ней; она лежала без сознания у подножья лестницы, лицо в крови, тело неестественно вывернуто.

Огонь распространялся медленно, и до прибытия пожарных к нам на помощь прибежали соседи, они выстроились в цепь и передавали друг другу ведра с водой. Мы спасли все, что можно было спасти. Но четвертый этаж, свидетель моего детства, был полностью уничтожен. Уничтожены мои акварели, сгорели дотла коллекции цветов и бабочек, обращены в пепел скелеты на проволоке, дневники (которые я вела с восьми лет), книги Шекспира, «Книга новых чудес», письма от Бланш и записка от мистера Эшли (спрятанные в корзинке Питера). От восемнадцати лет, прожитых мною на этой земле, не осталось ровным счетом ничего. Но страшнее всего была жуткая смерть Кука, Милдред, Джулиуса, Дорогуши Номер Два и Маэстро. В ушах звучали их предсмертные крики. В первую ночь после пожара я слышала во сне, как они зовут меня на помощь, и просыпалась, чтобы броситься к ним. Ни Питер, ни Петруччо не пострадали. Я лишь немного обожгла руки. Табита пострадала до неузнаваемости: обгорели волосы и часть лба, нос сломан, лицо в отеках. Руки, ноги, ребра были переломаны; доктора сомневались, сможет ли она вообще ходить. Позже один из них зашел к нам сообщить, что Табита называет себя «мисс Финч» и требует отдать ей тело погибшего в пожаре сына по имени Кролик Панкрас. Помешательство Табиты объяснили пережитым ужасом и падением с лестницы. Про пожар я сказала так, что все посчитали его причиной уголек из камина, попавший на шторы. Табита была вне подозрений: я заявила, что она обгорела в попытке спасти животных. Даже в горе я не могла обвинить Табиту. Я уже давно (возможно, всегда) знала, что она не в себе. Но я привыкла к ней и не считала опасной. Она меня по-своему любила. И я по-своему отплатила ей взаимностью.

Теперь нашему дому был нужен ремонт, а мне — успокоение, поэтому крестная предложила меня приютить. Так мы с Глэдис переехали в роскошный особняк Бертрамов с видом на Риджентс-парк. Мне выделили просторную спальню с ванной комнатой. Петруччо и Питер не могли пользоваться такой же свободой, как у меня на четвертом этаже, поэтому почти все время сидели в клетках. То ли потрясенный разлукой с Табитой, то ли от пережитого ужаса, но ворон онемел. Папа, который был сам не свой от случившегося, однажды принес мне мольберт, краски, кисти и бумагу. Я снова начала работать; крестная позволила пользоваться библиотекой, где провел свои последние дни Филип. Мной овладевало какое-то мрачное спокойствие в окружении книг, где рукой Филипа были сделаны пометки на полях, загнуты уголки страниц.

В первый день Энн бросилась ко мне с бурными выражениями соболезнования. Главным образом ее интересовало, не оказалась ли я на улице в одной ночной рубашке. После этого она, как и все, кто считает горе заразным, держалась от меня на расстоянии, посылая издалека воздушные поцелуи перед тем, как по лондонской, вечно промозглой погоде выпорхнуть из дома в подбитой мехом одежде и ботиночках.

Лидия при встрече удостоила меня лишь парой незначащих фраз, выразив таким образом сочувствие по поводу произошедшего. Но, к моему удивлению, она стала иногда навещать меня в библиотеке, где гладила Питера и хвалила первую акварель, которую мне удалось нарисовать после утраты остальных. Как-то раз я услышала звуки рояля в гостиной; отрывок был мне знаком — его уже играли в стенах дома Бертрамов.