Динка прощается с детством - Валентина Осеева

Замолкает и Марьяна, погрузившись в свои хозяйственные заботы.

У дачной станции Прима останавливается. Мышка и Леня торопятся на поезд. Потом сходит и Марьяна, она разносит дачникам молоко.

Динка подъезжает к почте. Но почта закрыта, на дверях веранды висит тяжелый замок. Динка обходит дом, заглядывает в окна. Нигде не видно хозяев.

«Сегодня все на базаре. Может, эта ведьма и Мишу с собой потащила носить за ней покупки… Чертова барыня!» – раздраженно думает Динка, залезая в бричку.

На базарной площади стоят возы. На земле яркими вышивками на рубахах и цветными платками пестрят ряды девок и баб. Перед каждой на чистых рушниках и рядне разложены деревенские продукты: яйца, творог, стоит сметана в глечиках, кое-где, лежа на боку и раскрыв клювы, тяжело дышат и трепыхаются связанные куры. Динка привязывает около забора Приму и торопится на базар. Она ищет в толпе дачников тучную фигуру почтовой ведьмы, рассчитывая рядом с ней увидеть и Почтового Голубя. Где они могут быть? По краю небольшой площади стоят телеги с сеном, с мешками овса и ржи, с поросятами, с картофелем, с дровами. Всюду слышен смех, украинский певучий говор, закликанье дачниц и отчаянный поросячий визг. Около рундука с мясом на разбитой колоде приказчик из лавки рубит мясо и длинным тонким ножом режет на полоски прозрачное розовое сало. Динка сглатывает слюнки: давно она не ела такого сала с горбушкой хлеба, натертого чесноком. Но денег у нее нет, раз у Лени нет, значит, и у нее нет даже на мороженое.

«Глупость все это… сало какое-то, – машинально думает она, отводя глаза и проталкиваясь к мясному рундуку. – Может, ведьма покупает мясо?» Но «ведьмы» не видно и тут, а вместо нее вдруг над самым ухом Динки раздается знакомый голос:

– Вот корзинки, плетеные прочные корзинки!..

Динка быстро оглядывается. Сзади нее, обвешанный туго сплетенными из зеленых прутьев большими и маленькими корзинками, стоит Жук.

– Купите корзинку, барышня! Крепкие, прочные, недорого прошу! – громко говорит он и, потряхивая корзинками, наклоняется к ее уху: – Отойдем… торгуй корзинку…

– Дорого… очень дорого ты просишь, – наугад бросает Динка, примеряя на руку корзинку.

– Да что вы, барышня… плетенье-то какое, век будет служить! – Жук вскидывает корзинку, гнет плетеную ручку. – Знаешь Матюшкиных? – тихо шепчет он. – Укажи… Недорого, барышня. Берите, не пожалеете! – громко кричит он, делая неуловимое движение бровями, но в глазах Динки смятение, испуг.

– Нельзя сейчас… схватят, убьют… – шепчет она побелевшими губами, машинально разглядывая на свет плетеное дно корзинки.

– Дура… – с досадой бормочет Жук. – Мне личность их надо узнать… Да берите, барышня, не пожалеете! Вот эту берите!.. Здесь они… Матюшкины? – чуть слышно шевеля губами, спрашивает он.

– Не знаю… Найду – стану рядом, – быстрым шепотом отвечает ему Динка, примеряя к руке корзинку.

– Ладно, плати деньги… Ну, так и быть, барышня! – громко говорит Жук, разрывая зубами узел веревки и передавая ей корзинку. – Берите!

– Вот, получай деньги! – порывшись в кармане, говорит Динка и сует ему в руку пустую ладонь.

– Спасибо, барышня! – Жук осторожно сжимает ее пальцы, глаза его теплеют. – Иди… не бойся… Мы друг дружку не знаем. Мне только личность укажи, – почти ласково шепчет он и, перекинув через плечо свой товар, смешивается с базарной толпой.

– Вот покупайте кошелки, зеленые, плетеные… – доносится до Динки его зычный голос.

Но где же Матюшкины? Где их искать? Они, конечно, на возу, с лошадью. А может, вовсе не приехали сегодня…

Динка медленно направляется к возам. Около воза с поросятами торгуется Марьяна со старухой в темном очипке. Динка обходит их стороной и внимательно оглядывает возы с сеном. Нет, не то, не они… Последние возы с дровами. Запах смолистого свежесрезанного дерева бросается ей в нос. Около аккуратно сложенных на телеге березовых поленьев мелькает лицо панского приказчика Павлухи. Из-под козырька новой фуражки блестят его мышиные, бегающие глаза. Сердце Динки сильно бьется. Они! Матюшкины! Оба брата… Рыжие, с тараканьими усами, похожие как две капли воды, только у Семена чуть вдавленный нос, а у Федора лицо, тронутое оспой. Они стоят около свежих, только что срезанных и расколотых поленьев березы. Эти срезы еще сочатся на солнце, истекают соком, как слезами. В глазах Динки встает панский лес и голые пни, а на траве свежие щепки…

«Убийцы… они губят все живое…» – с негодованием думает Динка. В глаза ей бросается кривое полено березы, ей кажется, она узнает его белую кору… свою любимую березку-кривульку. Она протягивает к нему руку и отступает назад.

– Что, барышня, дровишек требуется? – спрашивает ее чей-то угодливый голос.

Она поднимает глаза… Павлуха.

– Да… надо бы… – хрипло выдавливает она из себя первые попавшиеся слова и, откачнувшись назад, с ужасом смотрит на широкую, как лопата, руку Федора, поглаживающую кору березы: на потной коже этой руки между рыжими волосами темные пятна… Эти пятна запеклись и въелись в нее, как кровь… кровь Якова.

Сердце Динки бьется судорожными толчками, ненависть, гнев и отвращение душат ей горло; она прижимает к груди корзинку и, словно разглядывая что-то на дне ее, опускает глаза.

– Дровишки что надо, барышня! Одна береза. Можем и отвезти до вас, если сторгуемся! – говорит Семен Матюшкин, выглядывая из-за плеча брата.

– Эта барышня с хутора. Они, верно, с мамашенькой приехали! – заискивающе поясняет Павлуха.

– Да… я скажу маме… – глухо выдавливает из себя Динка и, отвернувшись в сторону, медленно поднимает глаза.

Тревожные, темные, как ночь, и блестящие, как ночные огни, из толпы прямо в упор смотрят на нее глаза Жука.

«Отходи… отходи…» – быстрым, неуловимым движением приказывают ей эти глаза.

И Динка отходит, не сказав ни слова, не оглянувшись. Отходит она в толпу, унося с собой жгучую накипь ненависти, злобы, гнева и бессилия. О люди, люди! Если кто-нибудь из вас хоть однажды стоял лицом к лицу со своим смертельным врагом и не смог броситься на него, вцепиться руками в ненавистное горло, рвать и топтать его ногами, тот понимает, что чувствует Динка, несчастная, захлебнувшаяся от ненависти Динка.

«Мы друг дружку не знаем», – сказал ей Жук, но сейчас он забыл эти слова, он идет с ней рядом, волоча за собой свои зеленые кошелки, и жаркие глаза его направляют каждый ее шаг, словно хотят перелить в нее всю силу и мужество своей души.

– Спуталась… оробела. Это пройдет. Слышь, пройдет. Ну, хошь, убью? Сейчас убью! – шепчет он, наклоняясь к самому уху Динки, и знакомая оскаленная улыбка трогает его губы.

– Нет-нет! Не смей! – вцепляется в него Динка. – Вон бричка. Я поеду домой. Прощай!