Хочешь жить, Викентий? - Нина Орлова-Маркграф

— Сейчас чуть пройдем и окажемся прямо под той площадкой, на которой только что стояли.

— Отдохнуть хочу, — закапризничала Промокашка, уютненько устроившись на травяном лужке.

Но я был суров.

— Не здесь.

Она со вздохом протянула мне руку.

Прыгая с валуна на валун, кромкой берега мы дошли до моего любимого камня.

— Пришли, — сказал я.

Мой камень возвышался над другими, он был размером с кровать-полуторку, с небольшим, как раз по размеру головы, углублением. Я распластался, буквально размазался по нему, уткнувшись лицом в это углубление. Это ночное дежурство крепко вымотала меня.

— И как только я сюда дошел?.. — Я незаметно пальцами промокнул выступившие слезы.

Нелька присела ко мне, словно на краешек кровати.

Я, всегда такой суровый с ней, не возражал. Я даже позволил погладить меня по волосам.

— Могу только сказать тебе, Сандрик, что ты все сделал правильно.

— Промокашка, ты мой перший друг, — прогундосил я.

— Перший? — испугалась Нелька непонятного слова.

— «Перший» — это «первый», — ответил я и перевернулся на спину. — Так бабушка телевизор называет: «Мой перший друг».

— Сандрик, ты вообще когда-нибудь серьезно разговариваешь?

— Еще как! Наговорил вот Домне, теперь буду изгнан.

— Не факт, — возразила Промокашка. — Я тоже хочу на камне полежать.

— Уступаю. Камень непростой. Я из него прану качаю.

Нелька разлеглась со всеми удобствами, а я закатал штанины и зашел в воду. Слева, со стороны залива, послышалось знакомое-презнакомое тарахтение, и я, еще даже не увидев, понял, что это моторка деда Гриши, моего соседа. Наконец она показалась из-за поворота, я помахал ему, и дедко лихо повернул к нам.

— Здоро́во, молодежь! Отдыхам, однако. — Дедок окал: говорил, будто прихрамывал на букву «о».

Он притормозил метрах в десяти от берега.

— Отдыхам, дядь Гриш! — ответил я.

Нелька вскочила с камня и, улыбаясь, с любопытством смотрела на дедко Гришу. Она каждому рада, как наш кутенок Жулька.

— Прокатиться не желаете? — галантно пригласил дедко Промокашку.

— Желаем! Да, Сандрик?

И, взяв в одну руку свою сумочку, а в другую шлёпки, Нелька чуть ли не побежала по воде к лодке.

Вот что Промокашкины чары делают! Не больно-то дедко нас, пацанов, баловал, все больше мимо тарахтел. А тут на тебе!

Я побрел за ней. Мы уселись в лодку.

— На тот берег слётаем.

Дедко дернул за шнур-веревочку — так он заводил мотор, — и лодка прытко побежала по волнам. Одно дело — глядеть на водную мощь с бугра, а другое — прямо посреди нее оказаться! Наклонись чуть-чуть — схватит она тебя и понесет.

Мы взлетели над водой, водяной град осыпал нас с головы до ног, и лодка остановилась. До берега оставалось километра три.

— Над деревней нашей стоим, — сказал дедко Гриша.

— Как это, дедонька, над деревней? — спросила Нелька, опуская ладошку в воду.

— Деревня здесь раньше стояла, пока гидростанцию не построили. Затопили ее, сердешную, и всю пойму затопили.

— И дома́?

— Дома́? Какие получше, перевезли, а хибарки потонули, как плотину поставили.

— А как дома разбирали? — спросил я.

— Домкратом дом поднимали. Фундамент разбирали, подводили разборные деревянные сани или тележки подкатные и опускали на них дом.

— А тащили как?

— Тракторами тягали. Двумя, а где подъем крутой, так и третий цепляли.

Дедко помолчал. Внимательно и тревожно глядел он в воду, будто там снова видел картину переселения.

— А горе одно! То трос порвется, то хата развалится. Но свой я ладно перевез.

— Ну как это — взять и деревню затопить? — недоумевала Нелька.

— Да кабы одну нашу! Их сотни позатопили, переселили. Хошь не хошь, а езжай, обустраивайся. Ну ничего, все устроилось и обустроилось. Ишшо лучше зажили.

— А сады? А рощи? А кладбище?

— Это уж никакими тракторами не перевезешь! — добродушно усмехнулся дед Гриша. — Люди поначалу не верили, что Волга затопит пойму и в свое русло не воротится. Как это? Веками верталась. У меня самого сколько раз вода в половодье прямо к порогу подходила. В сильное половодье — веришь ли? — я в своем дворе рыбу ловил. Но всегда Волга в свое русло уходила. А тут, как плотину у Сталинграда поставили, ушло все под воду стоячую на веки вечные. Да что вспоминать… «Я пришел, тебе нема, — вдруг запел он, озорно подмигивая Промокашке, — пидманула, пидвела!»

Промокашка удивленно пялилась на запевшего дедку, а для меня тут ничего удивительного не было. Я вырос под его пение. Что бы он ни делал в своем дворе — собирал груши, кормил кур или просто отдыхал, лежа на старой железной кровати под деревом, — он всегда пел.

— Ну что, вертаться будем, красавица? — обратился он к Промокашке.

— Поехали!

— Дедко, а давай на полную скорость!

— Как на ракете полетим! — пообещал он.

И мы полетели. Ветер шумел в ушах, лодка то подскакивала, то словно проваливалась в воздушную яму и, выравниваясь, бешено мчалась дальше.

— Сандрик, ништяк! — крикнула Нелька, привстав с сиденья и опираясь на мое плечо.

Сейчас она походила на пацана. Коротко остриженные волосы взлетали и рассыпа́лись на ветру, как пепел, и вновь соединялись в пышные пряди. Нелька, входя в раж, даже присвистнула и запела: